An Hölderlin. 133. Основа

Вторая архилохова строфа, вариант 2

Дождь промыл

    остатки листвы

        и кисти рябины —

Яркий наряд октября;

Ткань тонка, 

    и тает узор,

        а дыры всё шире,

То, что за ними, видней.

Ветошь спит,

    лишь звук в ней порой,

        как нить в паутине,

Быстро, бесплотно сверкнёт;

Мягкий свет

    румянит слегка,

        готовясь к закату,

Тихий и мокрый простор.

Взгляд небес

    рассеян во всём,

        едва уловимо

Красит газон и фасад;

Спрятан цвет,

    лишь в стружке златой

        на зеркале лужи

И в барбарисе горит.

Год прошёл;

    так катится в ночь

        последний троллейбус,

Тихо светясь и звеня:

Тронул слух,

    встряхнулся во сне

        буфетом и люстрой,

Скрылся, пропал, миновал.

Краткий день

    так ровно идёт,

        что час, словно чаша,

Временем полная всклень,

Гладок, цел,

    в руке у него

        не дрогнет — ни мига

Мимо души не прольёт.

Осень; все

    освоились с ней,

        давно водворился

Пасмурный трезвый покой;

Делят хлеб,

    играя, трудясь,

        привычно хлопочут

Школьники и воробьи.

Лета нет.

    Коричневый тлен

        и серая вещность

Вышли, открывшись, вперёд;

Стелют лист

    рисункам живым,

        внимают остаткам

Звука, движенья, тепла.

Кто-то здесь

    проходит один,

        проявлен, очерчен,

Вечной основой учтён;

Шаг, другой —

    асфальт опустел,

        и вслед только ветер

В сумерках выдохнет снег.

An Hölderlin. 132. Крылья

 Четвёртая асклепиадова, алкеева, строфа «Архипелага», сапфическая

I.

Свет и ветер с тобой весь век

Сеть воздушных путей делят — твой дар и рок;

Гладок, лёгок, далёк полёт,

Словно чёрный брильянт, крылья твои блестят.

Вновь над лесом скользишь с утра,

Над путями, жильём, фабрикой и рекой,

Мягкий, звучный, шутливый грай

Тушью капнул в живой калейдоскоп внизу.

Флагом голос весны повис

Над цветной суетой, ты же плывёшь в тепле,

Гладишь тенью просторы крыш,

Драгоценную зернь светлых и свежих крон.

Твой распахнутый силуэт

Вслед бежит по земле, неуловим и нем,

Вырос, смялся — мелькнул, пропал,

Где встревожил дроздов, где удивил детей.

Вспять, сменяясь, текут места,

Переулки, дворы, ветки, улыбки луж,

Припаркованный грузовик,

Слабый ласковый блеск на лобовом стекле.

Люди носят в палетах хлеб

Из него в магазин, в чёрный голодный ход;

Тут зимой ты добыл кусок,

Ныне лучшая цель дальше тебя влечёт.

II.

Встряхнулся, каркнул, взмыл, высоту набрал,

Шарахнулись вороны, чуть брызнул дождь,

И вниз обшарпанный автобус

Ухнул с асфальтом и тополями.

Граница: механический странный зверь

Лежит, распространившись, шумит, дымит,

Хвостом бетонного забора

Сплошь обложился, замкнулся в серость.

Трудяг вбирает длинным зубастым ртом,

Но выпускает в целости — ест не их,

А то, что старый ТЭМ подвозит

Тайно, кустами, по дну оврага.

Чужое что-то варит его живот,

По дыму судя, и неспроста на двор

Он выставил стальной кишечник —

Тусклый, тяжёлый, хитро сплетённый.

Он так давно не движется, здесь осев,

Что весь распался на корпуса; меж них

Ты мчишься, ловко уклоняясь

И от углов, и от волн зловонья.

Слетел к столовой с тыла, в окно нырнул:

Там кафель, пар, котлы, суета, еда;

Позвал, и белый друг ответил:

«Здравствуй, пират!» — и наполнил миску.

III.

Можно помедлить, но нельзя остаться;

Движется жизнь и кажется снаружи

Архипелагом точек приземленья,

Их игрой в переменном дне.

Воздух восходит, подпирая крылья,

Ветер косой немного сносит с курса,

Солнце блестит в реке, мелькают чайки,

Баржа вделась иглой под мост.

Вышел старик на дек и курит, щурясь;

Мимо ползёт земля узорным кантом,

Ткёт без конца из птиц, кустов и хлама

Свой не сдержанный целью трёп.

Пересекло под носом у буксира

Воду твоё слепое отраженье

И ускользнуло с полосы событий

На пустырь, обратившись в тень.

Тонут в земле остатки лесопилки,

Сетью корней затягиваясь плотно,

Шарят в траве скворцы среди заросших

Очарованных островов.

Крылья расклеив, с них на первый клевер

Бабочки прочь летят, возобновляя

Летний декор ковра, давно родного,

Глубоко под тобой, на дне.

IV.

Дыбится земля, приближая снизу

Облачка листвы, провода и мачты,

Крепеньких домов серые буханки,

Нитки тропинок;

Статуей стальной высунувшись в небо,

Голый ствол тебе мёртвый шпиль подставил;

Ветку закогтив, сядешь оглядеться,

Вести послушать:

Воробьёв альты и синиц сопрано,

Звон мяча вдали, чья-то перекличка,

Сиплый вой, хлопки старого мотора,

Лепет осины —

Голоса земли прорастают всюду,

Из-под спуда вновь лезут на свободу,

И уже меж них долгожданный оклик

Ты различаешь:

Там жена зовёт на задворки бойни,

Будет пир горой и птенцам гостинец!

Ты кричишь в ответ, воротник топорща,

Вытянув шею,

И кричишь, взлетев, тайне в сердце Мира

О блаженстве жить в бесконечной чаще

Душ, вещей и мест, по дорогам года

Вольно скитаться.

An Hölderlin. 131. Суббота

 

Четыре самоделки

I.

Утро, мороз, в облаках румянец тает,

Мало уроков — ура! Вернёмся рано;

Субботний ранец лёгок,

Свобода ждёт снаружи;

Вот и звонок! В гардероб — и гурьбой на двор.

Пар изо рта, полушубок нараспашку,

Хлоп — от снежка ты ослеп, с крыльца скатился;

Внизу снуют, смеются,

Вопят, дерутся сменкой —

Машешь мешком и ныряешь скорей в игру.

Здесь, в белизне извалявшись, счастлив каждый:

Смыта бессмыслицы пыль, и боль забыта;

Под лоскутком лазури

Сошлись в земной картинке

Кляксы детей, каллиграфия крон и птиц.

Вот повалил из ворот народец пёстрый;

Тот, кто на пончик скопил, рванул к палатке,

А ты с двумя друзьями

Шмыгнул за угол школы,

Чтоб просочиться меж прутьев ограды в парк.

 

II.

Тропа, что средь кустов и стволов петляла,

За сутки затянулась, но вновь выводит

По глади твой быстрый след

Её на просторный склон

И вниз, к ручью, на мостик бегом влечёт.

О, вверх лететь втроём и махать руками,

Кидать под небо крик, задыхаться, падать,

На кручу всползти в конце

И рухнуть со смехом в снег,

Зубами нежный холод хватать и пить!

Всю даль видать с горы, с высоты крылатой;

Вон луч случайно капнул на кровлю школы,

Блестит чешуя заплат

Над проволочным венцом

Двуруких клёнов, скрывших забор и двор.

И мир, и время целы и снова наши;

Среди живых скульптур по прямой аллее

В алмазном дворце зимы

На праздник её идём

Мы сами — без ярма и личин, ничьи.

III.

Белки по ёлкам — беглый огонь под пеплом,

Спрячется в бархат, вынырнет: дай орешка!

Следы полозьев, лоснясь,

Сквозь лес нас манят туда,

Где солнца смех золотой в голосах звенит.

Эй, напрямик слабо? — ломанулись дружно

В гущу колючих лап, продираясь, жмурясь;

Стряхнув с них всё серебро

И всех клестов распугав,

Стремглав врываемся в радость и в ней парим.

Шёлковой лентой стелется лёд и льётся,

Чёрные шубки, яркие шапки, санки

По ней уносятся вниз

И сразу лезут назад,

Где Лисыч лает и скачет, встречая нас.

Ношу долой! Разбег и прыжок, помчались,

Пара секунд — и скорость подкосит, бросит,

Земля сорвётся за край,

И хлынет небо в глаза,

И вверх тормашками ты улетишь в него.

IV.

Слякотью чавкнув, автобус отчалил с грузом,

Сдавлен внутри и незрим, уплывает первый;

Коротко вслед помахав,

За угол двое свернут;

Звучит магистраль и весело мчится вдаль.

Улицы длятся, сменяясь, всё уже, тише,

Пасмурно, тучки сошлись, и покой спустился;

Сыплет всё гуще снежок,

Падают реже слова;

Внизу, под горой простится с тобой второй.

Глушь за конечной трамвая, холмы, овраги,

Рифы домов и сугробов срослись с рельефом;

Третий бредёт вдоль родных

Смуглых облупленных стен;

Здесь дремлет зима, обняв белизной дома.

Время течёт в них, и копится суть осадком,

В ясные сумерки смотрит из древних окон;

В небе над полем раскрыт

Синий хрустальный просвет —

Сияет твой день, а ты отступаешь в тень.

An Hölderlin. 130. Траектория

 Алкеева строфа

Гружёный летним золотом галеон

Теченьем сносит к югу; дрейфует свет

В родном вселенском океане

Без берегов, без границ и цели.

Приливом ветра выкроен из дымка,

Вдоль кровель реет и в синеву скользит

Кусочек облачка, беспечно

Льётся и вьётся, с июлем тает.

Ещё одну пушинку в поток тепла

Пустил козлобородник и на земле

Цвести остался возле люка

В древней коре, среди трав и трещин.

Куда дыханье лета возносит мысль

И где посеет крошечный парашют?

Вся радость, в семена усохнув,

С веток развеется незаметно.

И к заспанному свету сквозь холодок

Потянется на поздней заре туман,

И в осень с насыпи посмотрят

Мелкие глазки цветов последних.

Кто улетел, тот сгинул — но где-то есть;

Приплыв обратно, солнце свой клад найдёт,

Он прорастёт из мест безвестных,

Золотом новый июль наполнив.

An Hölderlin. 129. Пасмурность

Альпийский размер, 3-я асклепиадова строфа, алкеева строфа, альпийский размер

 

I.

Зеленоватый лёд и белый берег,

Ствол наклонный, узор из вмёрзших листьев,

Посреди пруда вороны играют

С мятой жестянкой.

 

Ёлок толпа густой и влажной краской

Проступила сквозь снежную присыпку,

Дремлет, медлит, снегирей или белки

Ждёт, чтоб встряхнуться.

 

Вот через пруд повеяло оттуда;

Жёсткий шелест осоки невесомо

Тронул слух и стих, чуть ветер прозрачный

Замер в раздумье.

 

Утро глядит на слившийся с рельефом

След метели, на гладь в кайме оплывшей,

Добавляя по снежинке, где надо,

К тонким разводам.

 

II.

Рядом, мимо кустов мирно идут домой

Пожилой человек в чёрном пальто и пёс,

В счастье всласть нагулявшись,

Чуть скучая, слегка устав.

 

Их уносят шаги прочь по прямой на край,

Где рассеется лес и оборвётся парк

Резким криком вороны

И стальной городской рекой.

 

Зебра, грязь, светофор — и замаячил дом:

Коврик, запах котлет, новости, сушь, тепло,

Струйка стужи из фортки,

Призрак сумерек на дворе.

Бег лыжни по холмам, небо в просветах туч,

Берег, заячий след, веток весёлый хор

Слитно с мыслью повисли

Талой каплей в углу стекла.

III.

Гудит, грохочет, воет, воняет Стикс

И безразлично орды моторов мчит,

Поток сметает связь и память,

Разъединив берега забвеньем.

За ним народ деревьев по горизонт

Столпился, сросся в необозримый текст,

Достигнув здесь предела, замер,

Стынет, безлюдеет, вечереет.

На сеть пустых тропинок садится снег,

Скудеет свет, и тучки темней земли,

Вороний рой кричит и вьётся —

«Чур мои деньги», — тоской подстёгнут.

 

Со дна покоя кто-то на птиц взглянул,

Сказал беззвучно «...все до копейки», смолк,

Один на льду, пинает банку,

Сквозь синеватость размыто брезжит.

 

IV.

Холодно, глухо небо повторяет

Цвет тетрадной обложки; всё, что ниже

Кромки чёрных крон, сливается, прячась,

В неразличимость.

Ветер коснулся плошек над аллеей,

Дрогнул сахарный свет, и мрак сместился,

Завихрились, смялись блёстки — и снова

Сеются ровно.

Где-то просел сугроб, чуть слышно ухнув,

Где-то щёлкнула ветка — и свободно

Весь слепой простор по глади молчанья

Весть облетела.

Некому видеть, и ни зги не видно;

Сжат кристаллами, лёг во льду рисунком

И под ним на дне пруда затаился

Смысл одинокий.

An Hölderlin. 128. Кран

  Строфа Гёльдерлина

Красный и жёлтый кран, жираф ажурный,

Сдержан в шатких движеньях и неспешен,

Водит в небесах стрелой, указуя

В даль с облаками.

Он, в суете увязнув основаньем,

Грузы чуть свысока проносит, ставит,

К людям снисходя легко, между делом,

С юмором мирным.

А в вышине, куда он тянет стебель,

Лишь свои собрались, и тех немного;

На просторе раньше кроны, до срока

Рост их оборван.

Воздух и воля в их стальной плетёнке,

Вместо плоти двуцветный остов полон

Синевой и в ней рисует анонсом

Близкую осень.

Август внизу пока и свеж, и ярок,

В тёмной зелени мало жёлтых прядей,

Нет уроков, во дворах с детворою

Утро играет.

Бодро игра и труд бегут бок-о-бок

По весёлой неделе — вдруг сорвутся,

На другой объект и в школу их жизни

Канут без боли.

Где-то снопами сыплет искры сварка,

Салютуя окраине, а где-то

В храм наук бредёт, украшен цветами,

Скот малолетний;

Здесь, как вчера, широкий склон забрызган

Мелкой, резкой кульбабой, вдоль асфальта

Из сухих стержней цикорий мазками

Выплеснул ясность.

Мяч и качели ждут: минует полдень,

Смех с движеньем ворвутся, их подхватят,

Лишь на стройке рядом тишь и безлюдье

Не шелохнутся.

Там, за оградой кран торчит, свободный

От случайной, чужой, ненужной ноши,

Над кустом чумазым, ямой, кусочком

Сот из бетона.

Дети вернутся — он бы покатал их,

Стой он там, а не тут, будь он пониже,

Будь он каруселью, лазилкой, а не

Лестницей в небо.

Вывис вопрос из сердца, словно в тире,

Меткой мыслью сражён и опрокинут;

Блок, два троса, высь, пустая кабинка,

Солнце и птицы.

 

An Hölderlin. 127. Il Cardellino

 Самоделка с использованием одноимённого концерта.

Крылья проворные,

быстрые, смелые,

крылья весёлые

устремляются в мир.

Только глянь,

что ныне к нам нагрянуло,

что застала

на просторе

ранняя заря:

нитями дождь повис,

тает стеклянный блеск,

тихо светится лес.

Вольными толпами,

звонкими ордами

с неба мы хлынули

в дом, воскресший для нас.

Что ни миг,

то весть и радость новая:

лист раскрылся,

жук проснулся,

семя проросло;

и расцветает клён,

и протянулся день

облаками над ним.

Красная, белая,

жёлтая, чёрная

птица внезапная

объявляет весну.

Жизнь звенит

в азартном колокольчике,

эхо вспыхнет,

разбежится

искрами окрест;

россыпью смолкших слов

смотрит вода с кустов,

серебрится, застыв.

Каждому камешку

и подорожнику

прежнему, здешнему

жить по новой пора.

День за днём

страна припоминается,

стелет зелень

в жёлтых звёздах,

солнцем полнит даль;

мы в нотоносце крон,

множась, июнь поём,

строим лето, снуём.

Цветом ликующим,

чистым, неистовым

очи небесные

застилает листва.

Мал щегол,

но лето бесконечное

в сердце носит,

выпускает

в странствие весной;

выстрел, флажок, сигнал!

вновь ты, и смел, и мал,

май нам спел — и пропал.