Прозрачность

Струя горячей воды, императивно упираясь в дно ванны, из-за рассекателя казалась плотным пучком стеклянных нитей, шероховатых, полупрозрачных, тихо серебрящихся и порой взблёскивающих крохотной кристальной бусиной; сияние гнездилось где-то в сердцевине, спрятанное за оградой из тончайших, мягко шипевших струй. — А как удивительно бродят пузыри в закипающей воде! И что за странные, труднообъяснимые цветные полоски образуются в толстом дне стакана от соседства с фантиком, серебряной ложкой и куском бородинского хлеба.

Неживое питается живым

Наступило торжество массы, то есть топка социума отдельными жизнями. «Организация» — неживая иерархия, уничтожающая жизнь ради бесконечного и бессмысленного воспроизводства себя. В ней всем плохо, и высшему, и низшему, и среднему слою, потому что не она для людей (которых завлекла мнимой выгодой — «защищённостью» и безответственностью), а люди для неё, как пища для желудка. Что же люди бегут в её разинутую пасть? — Массовость; они уже не вполне люди, не чувствуют себя и не хотят жить, а боятся смерти. Хотят с удобством и уютно деградировать и разлагаться, и чтобы извне ничто не мешало, напоминая о жизни.

Конус в основе

Астрономические допущения, нужные для определения положения отдельных небесных тел (сфера бесконечного диаметра и т. д.), наводят на мысль, что прямая — частный случай окружности, когда диаметр бесконечен, а не что-то особое, чуждое сечениям конуса. Смотрящему на ж/д путь среди степи прямая колея всё равно представляется изогнутой (панорамный вид), на этом основаны «Повороты»; очень простое наблюдение приводит к необычному выводу.

(Шиза это всё, конечно, и однако есть смысл в игре усталого ума, зачем-то, например, продолжающего в бесконечность стороны треугольника, чтобы полюбоваться гигантскими открытыми трапециями и треугольниками вокруг него, всем угловатым сооружением, подобным начатой реплике, которую невозможно договорить из-за непомерной содержательности и точности [как будто и не тобой схваченного] начала. Вспоминаешь калейдоскоп. За этим представлением следует сравнение угловатого со скруглённым и ощущение антиномии, обретающей выход и смысл в прямой линии (см. выше), как белый и чёрный цвета — в сером.)

Благодарю Тебя, Господи, за синус и за косинус, и отдельно — за конические сечения.

An Hölderlin. 111. Диво

Алкеева строфа

Светает, и фиалковый дистиллят
Глядит в двойные окна остатком сна,
Меж тесных стен колышет крошки
Съеденных ночью хлебов небесных.

И двор, и переулок, не шевелясь,
Молчат от счастья, тронуты белизной,
И облегчение начала
Ветхой поверхностью принимают.

Лежат в каёмке снега средь тишины
Теснящиеся кровли, ущелье, дно,
Глазастый светофор и арка,
Мокрые, тёплые крышки люков.

А древний тополь, тот, что давно сильней
Оград, гвоздей, верёвок и проводов,
В глухом углу сейчас в прозрачность
Жёлтые ветви впустил и замер.

(Не зря же он однажды из скверных недр
Ростком на свет рванулся, стволом взлетел
И разбежался сетью трещин
Там, наверху, в голубой эмали.)

За толстою стеною пологий склон
Сплеснулся к рельсам пегой тугой волной,
Пятная жгучей бурой травкой
Свой синеватый бумажный холод.

За всем простором, лёгким, полупустым,
В дали глубокой, на облака скупой
Лиловым эхом отвечают
Серые лица промзонных зданий.

Их белых огоньков не отпустит мысль,
Шипучих, острых, чистых, как пузырьки,
Их свежих звёзд, сейчас рождённых,
Чтобы отпраздновать радость утра.

Весёлым цветом свой небосклон залив,
Она сияет чудом, как из мечты,
Из мест, одним глазам доступных,
И за минуту впадает в память.

А здесь, под облаками, бледнеет след
Свинцовой тьмы, и отмель за ней блестит
От золотых последних капель,
Медлящих под козырьками входов.

Автобус где-то рядом, внизу, на дне
Скользит сквозь рань и в грязь растирает снег,
А ветер с кромки ржавой кровли
В пропасть заботливо сдул излишек.

Звенит синица: в ней отозвался день,
Огромный, он над нами опять пройдёт,
Но этот миг неотменимый
Слышен отныне за всем, как сердце.