В плену момента

Большое несчастье нашего вида — что мы не улавливаем продолжения. Своего рода близорукость. В каждом случае как будто находится конкретная причина, а как посмотришь в целом — удивляешься, почему во всех случаях и по разным причинам люди не видят продолжения. Текущая ситуация заслоняет остальное? Незнание всех условий задачи создаёт впечатление, будто события завтра продолжат развиваться, как начали сегодня?…

Или не хватает воображения.

Похоже, мы не имеем устройства для верного предвидения. Научная фантастика содержит много примеров нашей наивности.

...Что удивляться; если все другие виды имеют свои забавные придури и каждый в чём-то недотёпа, значит, мы не можем претендовать на исключение.

Достаточно посмотреть, как синицы едят из кормушки: сталкиваются в воздухе, ругаются, обсев кормушку, роняют семечко и хватают другое, тратят время на разглядывание человека, хотя опыт им должен подсказывать, что этот человек их не ловит.

Неживое питается живым

Наступило торжество массы, то есть топка социума отдельными жизнями. «Организация» — неживая иерархия, уничтожающая жизнь ради бесконечного и бессмысленного воспроизводства себя. В ней всем плохо, и высшему, и низшему, и среднему слою, потому что не она для людей (которых завлекла мнимой выгодой — «защищённостью» и безответственностью), а люди для неё, как пища для желудка. Что же люди бегут в её разинутую пасть? — Массовость; они уже не вполне люди, не чувствуют себя и не хотят жить, а боятся смерти. Хотят с удобством и уютно деградировать и разлагаться, и чтобы извне ничто не мешало, напоминая о жизни.

Практический ответ

Отличие жизни от бытия очевидно, и оно, когда осознаётся, порождает главный вопрос, на который [пока] нет ответа. В результате каждый решает сам, чему и во что верить — за недоступностью знания. Если существование Автора подтверждается архитектурой, заметной даже в так называемом хаосе, и единством строения Мира во всех частях, на всех уровнях, то жизнь и душа, как заметил Лионардо, недоказуемы. Тут каждый вынужден рискнуть или отказаться от риска и тогда проиграть до начала игры. Не доверяя спекуляциям, что моральным, что религиозным, всё же знаю и тут нечто несомненное, на что [мне] можно опереться: лучше выбрать свою душу с её странной уверенностью, поскольку она — живой факт, пусть бы и временный, чем доводы весьма ограниченного рассудка, уже утвердившего и опрокинувшего много научных постулатов. (Если электричество пока не открыто и, соответственно, явление молнии не объяснено, это не значит, что молний не существует и ты можешь в грозу идти купаться.)

Можно доверять необъяснимому в себе, можно его отвергнуть, ни то ни другое не обязательно, однако во втором случае отвергаешь себя. Если души нет, то и тебя нет; если душа есть, но не бессмертна, то она оказывается напрасным, то есть лишним, явлением, так что ложись и помирай (см. эпиграф ко второй части «Гипериона»). Не хочешь? Тогда рискни ей поверить. Не называй её психикой и не пробуй перепрыгнуть через её требования: подавляющее большинство живут сейчас в борьбе за избавление от них, но никто ещё не достиг этой цели без ада, прилагающегося к ней в нагрузку.

(Судорожно озираясь, они прислушиваются, не близится ли расплата, караулят все направления, совершают подвиги во имя своей безопасности, в то время как расплата происходит у них внутри.)

Простейший рецепт

Простейшее, общедоступное наблюдение: действующие лица должны вызывать сочувствие; если не все, то многие. Центральный персонаж, так называемый герой, обязан при всех отталкивающих свойствах вызывать больше симпатии, чем негодования. Таково обязательное условие интереса.

Другое наблюдение столь же естественнонаучного характера (наблюдение над примитивными, почти неживыми функциями психики): нам, по крайней мере, не интересен ни Пьеро, ни Арлекин. «Герой» должен соединять в себе хищность с травоядностью, чтобы мы… смеялись. Отечественным, то есть, смехом, guarda caso: смеялись от сугубого сочувствия слабостям и восхищения силой, от красоты удалой глупости и скромного, себя не ценящего ума, от удивительного эффекта их одновременности; смеялись искре, которую обстоятельства высекают из двух кремней — и тут можно ещё заметить, что противоположные качества дают эту искру всегда вместе и что тут нужны не обязательно «да» и «нет» в нравственном смысле, а любые полюса, например, искушённость в одном деле и беспомощность в другом. И кремни должны быть качественными, то есть цельными, полными природной силы.

Мы не смеёмся от презрения, то есть не смеёмся без внутренних слёз, это конечно, таков побочный эффект, но главное: персонаж-маска нам не нужен, как и скучный зарефлектированный человеческий жмых; мы хотим юмора, берущегося из живого и свежего духа, когда тот играет, кувыркается, экспериментирует, взрослея — ищет путь, врезается лбом в стенку, ищет, находит выход и скоро попадает в новый тупик.

Глупое и безобразное не смешит; абстрактная, отделённая от целого черта неинтересна; без внутреннего диалога сильных сторон и дефектов персонаж мёртв.

Отсюда следует упрощённый рецепт драматургов и сценаристов: если тебе заказали нечто вроде, а то и напрямую, супермена и ты не можешь уклониться от этого требования, срочно обеспечь «героя» солидной порцией разного рода оплеух, чтоб он не казался неуязвимым, иначе смотреть твою писанину будет исключительно плебс, жующий под любое зрелище в штатном режиме, хоть на экране страх, хоть трах, chiedo scusa. Пусть, например, он своротит горы, утрёт пот — и обнаружит, что любимая девушка по-прежнему равнодушна. Ну хоть так. Это средство первой помощи.

Что-то разумное требует, конечно, подлинного наблюдения, существенной истины, позволившей именно тебе её заметить; тогда будет живая душа, а не бессодержательная и мало правдоподобная выдумка. То есть конструировать по схеме не запретишь, но текст получится бессмысленный, и несколько оживить его сможет лишь исполнение (игра, режиссура); а если не соблюсти и этой схемы, текста не оживит ничто.

Среди чужого

«Canto notturno di un pastore errante dell’Asia»: вот тебе Китай Кафки. Мысль не может не отстранить от себя непригодное для жизни окружение; если обращается к его рассмотрению, то пишет в заголовке: «В гостях у марсиан». «Человек, затесавшийся… куда-то». «Живое в неживом». «Росток в пустыне».

Так, примерно.

Азия, Китай, Марс — жопа. По-честному следует написать: «Я в жопе».

В газовой камере для душ, то есть подлинной душегубке.

И хуже всего, что эта местность на самом деле не чужая, а своя: это моя страна, мой континент, моя планета. Неживое — собратья по биологическому виду. Страна мертвецов — человечество.

А ты всё равно, взобравшись на горку щебня или в развилку старого дерева, произносишь рассогласованную с окружением мысль:

Dolcissimo, possente
Dominator di mia profonda mente,
Terribile, ma caro
Dono del ciel…

(Добро мой исток, любовь мой рефлекс.)

«Не хочу учиться, а хочу жениться»

Цикличностью недоволен только лентяй и / или дурак столь безнадежный, что даже не подозревает, как далёк от совершенства, например от всезнания. Кому здесь нечего делать, пусть ищет причину в себе. — В глупости, осознание которой творит чудеса, а неразличение удушает. Найти свою глупость и сдвинуться с места всегда возможно, этого не запретить и не предотвратить извне.

Религия общества изначально имела такой подтекст (хотя, может, ближе к началу он не проявлялся): отмахнуться от всех вопросов, задач, всей работы — и скорей, спрямив путь, достать до неба. Достигнуть конца. Пусть, мол, всё кончится, чистых в рай, нечистых в ад, и никакого развития больше! Ни-ни.

Сейчас эта любовь к смерти прёт у религиозников изо всех отверстий, ислам тут в авангарде, потому что лучше всего подходит нынешнему квази-обществу — бессвязной каше из бывших людей. Жить в брюхо, выполнять набор чисто формальных правил — и в рай.

(Боюсь, их ждёт неприятный сюрприз. Ад можно, конечно, назвать раем, но его суть от этого не изменится; и небытие, его подложка, слишком уже близко, чтобы у них остались силы задержаться хотя бы в аду. С непривычки-то напрягать дух, которого у них осталось кот наплакал.)

Одной человеческой жизни точно не хватит для достижения совершенного понимания и умения, да и следует себя спросить, как ты оказался на нынешнем уровне: святым духом? Случайно? Нет, прежним развитием, прежним трудом.

И нажитое всегда можно спустить на кутёж или просыпать из дырявых карманов.

Ход февраля

Отдельные крупные снежинки опускались отвесно; снег шёл раздельно, потому что стояло полное безветрие.

Проглядывающие сквозь снег бока машин на стоянке: вот где самый слабый оттенок превращается в цвет, здесь нет чисто серого, а то, что летом сошло бы за белизну, весело рассказывает о масле или сирени.

Оттенки в беседе среди дня: у каждого своя речь, своё настроенье; некому помешать, хозяева когда ещё вернутся, и ещё не заросшие снегом поверхности чудесно свободны. Какая лёгкость. — Вдали, в неразборчивом окончании переулка, из-под сизой сплошной облачности светилась желтоватая полоска полупрозрачных слоёв, уже почти истёкших снежинками; солнце очень далеко, но оно существует.

* * *

Бирюзово-зелёные тени выступили на медном фасаде, а всё, похоже, от сырости; но солнце чередуется с густыми снегопадами, всё внизу через день тонет в белизне, воздух заполняется утешением. — И снова весёлый, яркий свет. День увеличился настолько, что деревья и птицы приободрились и оживились; а ведь ничего решающего пока не произошло, холодно, земля скрыта, ветки голы, на берёзе под ветром подёргиваются и подпрыгивают коричневые сгнившие листики, и пыльные, сухие крылатки гроздьями висят на ясене, словно здесь расползлось от ветхости огромное одеяло, оставив на острых веточках то, что за них зацепилось. — Но растения и звери замечают, что угол падения лучей изменился.

* * *

Когда дурак мудрит, он углубляет свою глупость, словно яму копает; ведь и глупая мысль может, сосредоточившись, искать и достигать своих глубин, и запутавший всё, включая свой разум, бывает доволен густотой и непредсказуемостью паутины. Инстинкт подсказывает, что прятаться удобней в чаще, а не на широкой площади и не в регулярном парке. Тут всё верно. Вопрос, от чего прячется дурак, когда мудрит, хитрит и выдумывает; похоже, от ума. Умнеть невыгодно, если не хочешь знать правды: пока не можешь сложить два с двумя, она тебе не грозит, а если научишься, станешь её добычей, станешь уязвим — а обратно поглупеть, судя по опыту, не удастся. Или будет очень трудно.

Так что страх столкнуться с незыблемой данностью — причина глупости во многих случаях, причём такого рода дурак наслаждается свободой истолкования всего в уверенности, что это свобода менять сущее. Он не видит разницы между своим представлением о предмете и предметом; субъективный идеализм какой-то, выражаясь языком второго, общедоступного издания Империи.

(Нелюбовь к иному, существующему вне тебя и трудному в обращении (несговорчивому), а то и не поддающемуся никакому влиянию; желание, чтобы такого не было.)

...История отдельного человека — цикл, у всех по сути один: стоит чуть поумнеть, как замечаешь свою глупость, что заставляет тебя умнеть, но следующий шаг в сторону ума приводит к тому же осознанию, и отчётливый образ глупости делается лишь отчётливей. — Глупость, которую осознали, движет развитие, как будто она и сознание — два реагента, тихих и мёртвых, но в соединении дающих взрыв.

* * *

Весёлый свет, весёлый, освободившийся воздух, будящий предприимчивость: февраль.

Оттепели одна за другой.

Снежок ночами, утром его тонкий след на обращённых к небу поверхностях; днём сквозь облака сочится лукавая улыбка, многообещающая: свет играет в прятки; вечером ровная пелена свёртывается в сизые гряды барашков, лопается там и тут, и под конец из дыры у горизонта долго светит закат, показывая невозможные даже на открытке цветные полосы. Красно-оранжевая лента подложена бледно-жёлтой, а над ней бледное бирюзово-зелёное небо смотрит утомлённо и довольно, словно переделав все дела и нарядившись для настоящего воскресенья — полной тишины и свободы.

Февраль лёгок и светел; дивная зима. Гнёт рассеялся, тьма отступила в близкое прошлое.

* * *

Не жуть ли этот нидерландский оркестр, между нами? Франческатти бодро пилит в своей манере концерт Бетховена, а оркестр аккомпанирует, как отличник-первоклассник: «ма-ма мы-ла ра-му». Текст излагается так буквально, словно головной мозг дирижёра приспособлен для чего угодно, только не для размышления над композицией и общим характером вещи и её отдельных частей. Blech лезет на первый план — пусть, в этом мог быть смысл; но когда понимания нет, и Blech раздражает.

* * *

От снегопада, густого и упорного, начавшегося ещё при плюсовой температуре, деревья и кусты превратились в кораллы, а когда, уже при минусе, снег подтаял от горячего солнца, на ветвях заблестели ледяные капли. Синицы огромными стаями налетели во двор, пробуя что-то поиметь с берёз, как обычно делают весной; их вдруг унесло наискось по яркому небу, словно быстрым течением.

Qui pro quo

Любить родину не заставишь, но и не отучишь.

...Как у портняжки-Bärenhäuter’а на месте сердца оказался желудок, так у нынешнего плебса вместо чувства родины нечто другое, мягко говоря. Düwel / Deibel их забери.

Махнув рукой

...В положении Ойленшпигеля из Брауншвейга, который на просьбу матери «erteil mir deine süße Lehr» смог лишь порекомендовать ей nicht gegen den Wind zu scheißen. Этим людям хоть кол на голове теши, лучшие книги мира им не помогут, и даже meine Wenigkeit им велика; ничего не имею им сказать. Выродки.

Foi por vontade de Deus, однако.

* * *

Всегда готова к ругани (как к экзамену: материал проработан и выучен), но пессимизм перевешивает, и предпочитаю не объясняться. Лень и трусость — воистину двуликий прародитель всех пороков, исходный зачаток всякого зла. Иногда надо поругаться, хочется или нет, нельзя же всегда делать то, что удобней или безопасней. — Но мечтаю о тишине, о жизни в мире, без лишних людей и дурацких перебрёхов с ними.

...Имеет смысл наблюдать, в любом случае, и говорить понятое, по большей части; обсуждать что-то существенное с людьми смысла не имеет.

[См. Шаламова о Л. Толстом]

Отличие зрячего человека от дремлющего: первый добросовестно желает узнать, как там на самом деле; второй — быть «хорошим», угодным хозяину (в случае религиозности — верховному начальнику надо всеми, хозяину вселенной), а остальное побоку. Вопрос об истине для второго заранее снят (а не решён).

Совершенно ясная, отчётливая разница, причём фундаментальная, а не частная. Взгляды дальше могут быть любыми: вера / неверие, консерватизм / либерализм, приверженность иерархии или равенству по-разному, но одинаково успешно вырастают и живут на той и другой почве.

Серьёзное отношение к Миру или рабство, желание правды или желание душевного комфорта представляют собой первичную дихотомию. Выбор между этими двумя исходными возможностями и составляет свободу воли, о которой все говорят, но которой никто не видал (см. «Seltsame Leiden...»). Если она есть для человека, то вот она.

Интересно, что среди самых распроатеистических либералов процветает то же ненасытное желание правильности, что у дремучих религиозников: они жаждут безупречной фразеологии, стерильных «взглядов». Но взгляды без кавычек не бывают стерильными, потому что вырабатываются душой самостоятельно из живого материала собственных наблюдений. Усвоенные в готовом виде выводы — точней, то, что по идее должно было явиться как выводы отдельной души из её отдельного опыта, — никогда не бывают поняты верно, то есть соответственно истине; они могут быть тщательно изучены, систематизированы, подкреплены аргументами, нарочно подысканными для них, то есть адепт может над ними даже размышлять (бесплодным размышлением доказывающего заранее назначенный ему тезис), но он никогда не уловит смысла ни одного из своих стандартных суждений, в отличие от того, кто пришёл к ним со стороны истока. Повторяющий штампы смотрит со стороны устья, против течения, он не приплыл сюда по реке и потому не может о ней судить, не имеет права подводить её итоги.

Справедливость и милосердие — понятия для думающих своим умом, остальным они на что? Рискующий ошибиться компенсирует риск осторожностью, в данном случае — сознанием ответственности за неверное отношение к людям и делу; поэтому он умеряет свои реакции на одиозное, по его понятиям, явление внимательным рассмотрением конкретного случая и скидкой на чужие реалии, в которые не имеет доступа, не может проникнуть до конца, глядя извне, будучи посторонним; и, зная по себе, как далеко человеку до безупречности, какой ценой даётся постоянство в благородном поведении, он старается не ставить всяко лыко в строку, исходя из предположения, что не только он сам, но и другие, обременённые кучей незримых постороннему забот, идут по жизни отнюдь не танцуя. Он лучше ошибётся в сторону снисхождения, чем осуждения. А правильные трепачи всем выставляют тяжкие счета, только не себе; правильность «взглядов» кажется им патентом на безгрешность, это единственное, что может затормозить их злобу в случае столкновения интересов: да, мол, ближний мерзавец, но всё-таки «наш». Но если ближний осмелился отступить от принятой в их кругу фразеологии, погрешить против ритуалов правильности, милые ангелы предстанут ему во всей красе даже по ничтожнейшему поводу.

Страна имени напрасности

Желчный Ключевский. Реформы Петра I — сплошная неразбериха и лютование от бессилия с нею справиться. Животный (инстинктивный) саботаж знати. Внутренняя спешка и внешняя медлительность; бешеная деятельность с весьма скромными результатами.

Почти Сизиф. Единственный результат: сам реформатор много понял и стал лучше. Но, дозрев, он умер; похоже, другие результаты не были возможны / свыше не планировались. Не так ли и все мы проходим жизнь в стараниях принести побольше пользы, порой смешно отчаиваясь на манер Вересаева из-за тщеты своих усилий. Но у кого-то получается понять и стать лучше; не есть ли наша страна инкубатор для способных на это душ?

Allgemeines Missverständnis

Люди часто презрительно жалуются на своих детей, вошедших в межеумочный возраст; конечно, подростки неуживчивы и склонны к эскападам, причём по неопытности легко могут навредить себе и другим; но не задуматься ли лучше о себе вместо них, не спросить ли совесть, что нас злит в них сильней всего?

Они осмеливаются порицать нас, мы для них уже не святыня, не их кумир. Взрослый, избалованный долгим безоговорочным приятием ребёнка, чего доброго, уверовав в собственную непогрешимость, вдруг видит, как в зеркале, разные мерзости, принимавшиеся прежде безоговорочно и без оценки — глотавшиеся безвозвратно, исчезавшие словно в бездне, во мраке небытия; теперь они отрыгиваются назад с рекламацией. — Зеркало кривое! — вопит взрослый; может быть, но оно теперь есть.

Взрослый пробует зеркало завесить, сбагрить чужим людям или разбить.

Сливал в детей свою гниль, как в унитаз, и вдруг дети подросли, оказались живыми, вдруг их начало рвать этой дрянью.

Всё, чем мы их кормили, выблевано на всеобщее обозрение в полупереваренном или совсем не переваренном виде.

Конечно, досадное зрелище.

...Общество маленьких детей и домашних собак развращает.

Старинное чтение

Лесков: злоупотребление предлогом «на» и игрой слов, манера сбиваться на карикатуру (как если бы среди более-менее презентабельных, аккуратно сделанных с натуры кукол вдруг забегали голые проволочные каркасы), склонность умиляться, злоупотребление умилительными картинками. Этого не искупишь занимательностью, да и та у него — самого дешёвого беллетристического свойства.

Нет, Мамин-Сибиряк — писатель, а Лесков — беллетрист.

Хлеб насущный

Профессора кислых щей пишут, а ты за ними чистишь: правильно, географию должен знать кучер, правописание — не барское дело, господа на него положили (свой раздутый) Логос с прибором.

Какое мышление, такое правописание. Неумение строить фразу идёт от неумения строить мысль.

Кафка, Кляйст и Мэри Энн

Долго читая одного автора, заражаешься его манерой выражаться и даже трактовкой положений (способом структурировать их и акцентами при осмыслении); но многие свои штучки и модальности, включая терминологию, я обнаружила у FK, когда (вынужденно) им занялась, в смысле Wiederentdeckung своего же, ничем прежде не внушённого, кроме своей натуры, взгляда на вещи. Некоторые черты глянули на меня, словно из зеркала. При этом целое, готовый результат FK порой бесит. Читать про неспособных граждан тошно, особенно, когда речь идёт о «жизни и рассудке» вблизи пресловутых торфяных болот: раз не удалось держаться от них подальше, раз ты туда зашёл или они, устав ждать, сами тебя навестили, борись! Применяй ум, инстинкт, силу и ловкость, как делали сотни поколений твоих предков, а не изображай бедное дитя. Ты взрослый мужик. Речь не о победе, а о борьбе за жизнь и рассудок. — Но, видимо, и они не могут дать всей нужной мотивации существу не сугубо животному; это привилегия Нуминозного, то есть лучшего в тебе, источник которого Там.

Не в тебе, а Там, поэтому и борешься до конца, не желая бросить самое ценное, то, что важнее тебя. —

Мой жупел, моя Мэри Энн — «бедная деточка» (термин), хи-хи. — Хотя «хи-хи», но правда; а ведь и в этом неприятии легко зайти дальше нужного, пускай оно само по себе справедливо и честно.

...Не Клопшток, но Кляйст. Конечно. Второй последовал за первым через поучительно малое время; только что был Арминий риторически-теоретический, прозопопея какая-то, олицетворение verschiedener Tugenden, подобно почти всем его окружавшим (остальные воплощали собой пороки и заблуждения), так что из бумажного народца лезли и пёрли тома идейно зрелых речей, а теперь, глянь, Арминий ожил, стал всамделишним, а с ним расколдовались и остальные; но Кляйстом отмечен предел — или Кляйст стоит вблизи него, как указатель «через 100 м правый поворот». Предупреждает.

Человек ничтожный или начисто лишённый совести неинтересен, как неинтересны пыль и грязь — разложившиеся останки значимых явлений. Серьёзная, увесистая порция духа нужна стоящему в центре персонажу не меньше, чем однобокость и заблуждения, потому что благо содержательно, оно одно интересно, а идеальные фигурки расплывчаты, абстрактны — вовсе не «слишком положительны», как это называют недотёпы. Живое живо лишь благодаря духу, это он живёт, и как он (если человеческий) не способен к совершенству, так не способен и долго существовать, если окончательно выбрал разложение, то есть лень и трусость.

Не их ли выбрали те, кто шарахаются от всего благородного и сильного, как чёрт от ладана?

Им не нравится смотреть, в том числе на сцене, чем следует быть человеку, чем он задуман, потому что они чувствуют в этом упрёк. Они же хотят считать нормой себя и упрекать в неискренности всех, кто лучше. Ничего не делать и сохранять о себе высокое мнение, вот болезнь, ставшая уже повальной, хотя распространилась она не вчера. Всегда оправдывать своё удобство, искать доводы в его пользу, против труда и риска стало нормой, масса этого больше не стыдится.

Как тут жить?

Но пока живу.

«Малоутешительно; однако

Никаких сомнений...»

Non vale la pena

Все догмы и общие места нынешнего «человечества», то есть массы, по привычке принимающей себя за него, составляют одну глупость, в которой борются глупости помельче, лишь с виду разные, враждебные одна другой лишь из-за конкуренции, а не по существу, и складывающиеся в единый грандиозный фиг; так что не знаешь, с которой начать, когда натыкаешься на одну из них и рефлекторно хочешь возразить: если утрудить себя опровержением этой, придётся заняться и другими, потому что корень у них один, и ни одна не лучше другой. Но на всех сил не хватит, а ведь их надо уничтожить именно все, подчистую, если тебе в самом деле важно уничтожить составленное из них целое.

С какой ни начни, она отошлёт тебя к следующей, может, это будет как раз та, что ей с виду противоположна, потому что кажется, что они составляют длинную замкнутую цепь увёрток (Ausflüchte); если это правда, то путь по ним бесконечен, породившая их подлость так и будет перебегать из одного укрытия в другое, неуязвимая, как призрак. — Выходит, лучше, если уж браться за эту неблагодарную задачу, найти саму подлость, Urtrug,Teufelei, призрак, одушевляющий целое, и заклясть его точным определением.

А толку-то?

Даже если удастся, даже если масса разочаруется в ряде нынешних суеверий — даже во всех! — она тут же начнёт изобретать новые, другого дизайна. Mit der Wahrheit weiß sie nichts anzufangen. Подлость будет заново порождена ею как вещь жизненно необходимая, как средство против правды.

Новые суеверия будут связаны всеобщностью, как нынешние: один корень — одна цель. Они опять соберутся в цельный, практически неуязвимый (само)обман, и гигантская работа опровержения окажется кругосветным путешествием, после невообразимых тягот пути кончающимся в точке начала.

Один из внешних признаков коренной подлости: нежелание жить самому, делать работу жизни за себя, желание получить в готовом виде и в форме однозначного предписания и взгляды, и манеры, и любой выбор вообще — и ни за что не отвечать, потому что не ты всё это измыслил и предписал. Обобщиться в массу, окуклиться в ней, стать неразличимым, чтобы твоя личная подлость растворилась в безличной подлости биологического вида.

«Набожность утратилась из-за обмирщения» — грош цена твоей праведности, если она держалась одним невежеством и следующим из него страхом, а стоило тебе хлебнуть знаний и начать ориентироваться в мире, сменилась наглым нигилизмом. Не было там праведности, значит, а только догмы да обряды; без угрозы извне ты себя блюсти не умеешь, значит, грош тебе цена. И заткнись. (1) «Человек делает карьеру на добром деле (а не на злом), значит, он молодец» — либо дело, либо карьера, севший между двух стульев сидит на полу, будь он как угодно талантлив, он не разовьёт и половины проектной мощности; либо крестик сними, либо трусы надень — либо дело, либо тщеславие. Призвание — поклонение Творцу, карьера — поклонение обществу. (2)

Порождения крокодилов ;-)

На кого ни глянь, либо Хильдисвини, либо космологический член. А некоторые – то и другое сразу.

Mahnung

Ложный пафос — это, конечно, плохо. А если пафос истинный? Апелляция к высоким вещам в низких (корыстных) целях — ловушка для дураков; а если цели высокие? Красивая поза не заслуживает уважения; а красивое по сути поведение в немыслимых, катастрофических условиях?…

Ещё следует добавить, что оборжать можно всё — безусловно, — если не заботиться ни о правде, ни даже о своём лице. Видеть во всём подряд плохое легко, если в тебе осталось мало хорошего.

Ты поди, откопай хорошее среди помоек человечества; вот это была бы знатная штука.

Искусство

...В искусстве у людей тоже не ладится с тех пор, как они начали считать его своим, захотели им владеть, а не состоять при нём, как рыбак при море или лётчик при небе; люди глупы, и они деградируют.

Словесный язык — единственный исключительно человеческий, в то время как языки остальных искусств сильно похожи на языки зверей. Это не осуждение, не похвала, что лучше, сказать трудно.

Композиция, вот искусство, а из чего компонировать, зависит от задатков и склонностей.

Чем лучше вещь, тем быстрей забываешь, были то слова, музыкальные звуки или изображения.

Тезисы мизантропии

1) Искусство — не сопледавка. Фраза Бузони о луковице — мой боевой флаг. Искусство — не зеркало, сделанное человеком и отражающее человека. Хватит отыскивать в искусстве себя и омывать соплями умиления собственный дорогой образ!

2) Я записная дилетантка. Профессионализм ненавистен мне давно, принципиально и крепко: профессия не имеет смысла. Она существует для зарабатывания денег безотносительно к пользе или вреду и в большинстве случаев творит вред вместо пользы. Я не люблю даже ремесла, потому что оно редко видит лес за деревьями (профессионализм его не видит никогда).

Что задача, а что нет, должно определяться осмысленно и самостоятельно.

Когда нечто опознано как задача, всё остальное отсчитывается от неё.

Начиная новую работу, я не применяю свой ремесленный набор инструментов, а ищу заново инструменты для этой задачи.

В каждом новом тексте борьба начинается заново.

Метод конечных элементов не для меня.

3) Ненавижу смешение кислого с пресным — обывательскую псевдо-мудрость с её обобщениями. Отец Гиларий прав, ключевая фраза отношений с людьми — distinguendum est. Тут ничего нельзя обобщить, потому что каждый отдельно взятый человек и есть точка отсчёта.

Обходиться надо со всеми по справедливости, а это значит — с каждым по-своему.

И что за манера — валить в одну кучу несопоставимые отношения! Имея дело с коллегами, прежде всего надо понимать, что они так же вынуждены общаться с тобой, как ты — с ними. Поэтому терпение и ещё раз терпение во имя общего дела. Симпатия к каждому: различная, но непременно симпатия. В каждом надо отыскать хоть что-нибудь привлекательное, за что можно зацепиться.

Отношения по делу, но не по работе предполагают уже бòльшую избирательность: с кем вместе ехать в путешествие или возделывать огород, выбираешь сам. Но и там, когда выбор сделан, первое и главное — терпеть. Всё по-настоящему негодное поправлять и поправлять, мирно и нудно; капля камень точит. Ловить за руку, но не сердиться; отсеивать понемногу тех, с кем решительно не вытанцовывается, а остальных вылизывать / pflegen.

Внутри семьи у тебя есть совершенно определённые обязанности, помимо которых никто никому ничего не должен. Полезно это помнить, если семья не ахти какая. Уживчивость, внимание к чужим интересам, безропотное латание дыр, которые в общем быту проделывает другой, менее сознательный член семьи — и больше ты ничего не должен. Интеллектом или душой в этих отношениях и не пахнет; они тут изначально необязательны.

Если же я общаюсь для удовольствия, бескорыстно, то нащупываю и устанавливаю подходящую (уместную) дистанцию и в любой момент имею право её изменить. Это не совместное предприятие во имя общей цели. Никто не приневоливает нас беседовать, не впрягает в одно ярмо «коня и трепетную лань». Стало быть, никаких взаимных претензий быть не может: насколько мы годимся друг другу, настолько интенсивно и близко общаемся. (Обнаружили, что дистанция слишком коротка, нам неприятно — мирно отдалились. Обнаружили, что общего больше, чем казалось поначалу — так же мирно и аккуратно шагнули навстречу друг другу.) Тут нельзя упрекнуть создающего неудобства в несознательности: своими капризами он не разрушает никакого общего дела.

В добровольных отношениях каждый выбирает сам, насколько ему важен тот или другой человек. Если кто-то не очень-то и нужен, почему бы не покапризничать... Хотя не могу представить, чтобы такое занятие доставило удовольствие мне. В самом деле: разве в принудительных отношениях мало недоброжелательности, чтобы ещё разводить её там, где ищешь покоя и содержательной беседы? — А если дорожишь кем-то, ведёшь себя с ним сверхдобросовестно.

Но тогда и в ответ ждёшь того же. Прощать, не прощать — чушь. Человек не имеет права не прощать: не его компетенция. Может и должен делать практические выводы из своего опыта, чтобы не наступать дважды на одни грабли, но странно испытывать враждебные чувства, когда сталкиваешься с некрасивым поведеньем. Если этот нехорошо поступивший другой никого не убил, не оболгал, не искалечил, не ограбил, а просто его обращение с тобой тебя не устраивает, отойди от него мирно. Фиг с ним. Возможно (и даже скорей всего) найдутся люди, согласные терпеть такое обхожденье; — пусть они и терпят.

Мне вообще претят теории, оправдывающие безответственность: можно не понимать, как берётся интеграл, но не понимать, почему нельзя делать другому, чего не желаешь себе, невозможно, если ты вменяемый и не слабоумный представитель вида homo, б***ь, sapiens.

Никакой мудрости нет в том, чтобы спускать всем всё. Беречься всех и не сердиться ни на кого — да, но не надо тогда никого из этих «всех» называть другом: дружба предполагает уважение. Одноклеточное, готовое невзначай подвести под монастырь или обосрать любого, но особенно — «близкого» человека, я обязана простить, но уважать не могу. И что за радость держать возле себя такое?

Или, может быть, это обязанность?...

Большинство людей снисходительны вовсе не из великодушия, а из трусости. Не хотят остаться одни.