An Hölderlin. 124. Сон рассеивается

 

Самоделка (размер «Архипелага»)

Смоет ли долгий дождь моё сомненье,

Снимет ли сна последнюю неясность,

Глянут ли с веток листья в тёплый ветер —

Свет вернётся, а с ним весна.

Живое, мёртвое, неживое

«Сегодня меня убили, завтра тебя убьют», но послезавтра народится, прямо в недрах разложения, некий он, сориентируется, окрепнет и услышит наши слова. Да хоть из воздуха, хоть во сне. И продолжит мозолить глаза выродкам, и падёт, мирный, стойкий и честный, в том же бою, и за ним придёт другой.

Нас истребляют, мы неистребимы.

Мы есть.

Практический ответ

Отличие жизни от бытия очевидно, и оно, когда осознаётся, порождает главный вопрос, на который [пока] нет ответа. В результате каждый решает сам, чему и во что верить — за недоступностью знания. Если существование Автора подтверждается архитектурой, заметной даже в так называемом хаосе, и единством строения Мира во всех частях, на всех уровнях, то жизнь и душа, как заметил Лионардо, недоказуемы. Тут каждый вынужден рискнуть или отказаться от риска и тогда проиграть до начала игры. Не доверяя спекуляциям, что моральным, что религиозным, всё же знаю и тут нечто несомненное, на что [мне] можно опереться: лучше выбрать свою душу с её странной уверенностью, поскольку она — живой факт, пусть бы и временный, чем доводы весьма ограниченного рассудка, уже утвердившего и опрокинувшего много научных постулатов. (Если электричество пока не открыто и, соответственно, явление молнии не объяснено, это не значит, что молний не существует и ты можешь в грозу идти купаться.)

Можно доверять необъяснимому в себе, можно его отвергнуть, ни то ни другое не обязательно, однако во втором случае отвергаешь себя. Если души нет, то и тебя нет; если душа есть, но не бессмертна, то она оказывается напрасным, то есть лишним, явлением, так что ложись и помирай (см. эпиграф ко второй части «Гипериона»). Не хочешь? Тогда рискни ей поверить. Не называй её психикой и не пробуй перепрыгнуть через её требования: подавляющее большинство живут сейчас в борьбе за избавление от них, но никто ещё не достиг этой цели без ада, прилагающегося к ней в нагрузку.

(Судорожно озираясь, они прислушиваются, не близится ли расплата, караулят все направления, совершают подвиги во имя своей безопасности, в то время как расплата происходит у них внутри.)

Саморегулирующаяся система

...Чудеса ни к чему при совершенстве мышления и навыка; в устройстве Мира многое пока неясно несовершенному уму, но надо исходить из отсутствия в замысле Творца, равно как в исполнении, дефектов, требующих вмешательства извне: этот ванька-встанька всегда поднимется сам. Не думаете ли вы, что Автор забыл вложить внутрь свинцовый шарик? Или что не рассчитал веса?

Простейший рецепт

Простейшее, общедоступное наблюдение: действующие лица должны вызывать сочувствие; если не все, то многие. Центральный персонаж, так называемый герой, обязан при всех отталкивающих свойствах вызывать больше симпатии, чем негодования. Таково обязательное условие интереса.

Другое наблюдение столь же естественнонаучного характера (наблюдение над примитивными, почти неживыми функциями психики): нам, по крайней мере, не интересен ни Пьеро, ни Арлекин. «Герой» должен соединять в себе хищность с травоядностью, чтобы мы… смеялись. Отечественным, то есть, смехом, guarda caso: смеялись от сугубого сочувствия слабостям и восхищения силой, от красоты удалой глупости и скромного, себя не ценящего ума, от удивительного эффекта их одновременности; смеялись искре, которую обстоятельства высекают из двух кремней — и тут можно ещё заметить, что противоположные качества дают эту искру всегда вместе и что тут нужны не обязательно «да» и «нет» в нравственном смысле, а любые полюса, например, искушённость в одном деле и беспомощность в другом. И кремни должны быть качественными, то есть цельными, полными природной силы.

Мы не смеёмся от презрения, то есть не смеёмся без внутренних слёз, это конечно, таков побочный эффект, но главное: персонаж-маска нам не нужен, как и скучный зарефлектированный человеческий жмых; мы хотим юмора, берущегося из живого и свежего духа, когда тот играет, кувыркается, экспериментирует, взрослея — ищет путь, врезается лбом в стенку, ищет, находит выход и скоро попадает в новый тупик.

Глупое и безобразное не смешит; абстрактная, отделённая от целого черта неинтересна; без внутреннего диалога сильных сторон и дефектов персонаж мёртв.

Отсюда следует упрощённый рецепт драматургов и сценаристов: если тебе заказали нечто вроде, а то и напрямую, супермена и ты не можешь уклониться от этого требования, срочно обеспечь «героя» солидной порцией разного рода оплеух, чтоб он не казался неуязвимым, иначе смотреть твою писанину будет исключительно плебс, жующий под любое зрелище в штатном режиме, хоть на экране страх, хоть трах, chiedo scusa. Пусть, например, он своротит горы, утрёт пот — и обнаружит, что любимая девушка по-прежнему равнодушна. Ну хоть так. Это средство первой помощи.

Что-то разумное требует, конечно, подлинного наблюдения, существенной истины, позволившей именно тебе её заметить; тогда будет живая душа, а не бессодержательная и мало правдоподобная выдумка. То есть конструировать по схеме не запретишь, но текст получится бессмысленный, и несколько оживить его сможет лишь исполнение (игра, режиссура); а если не соблюсти и этой схемы, текста не оживит ничто.

Ход февраля

Отдельные крупные снежинки опускались отвесно; снег шёл раздельно, потому что стояло полное безветрие.

Проглядывающие сквозь снег бока машин на стоянке: вот где самый слабый оттенок превращается в цвет, здесь нет чисто серого, а то, что летом сошло бы за белизну, весело рассказывает о масле или сирени.

Оттенки в беседе среди дня: у каждого своя речь, своё настроенье; некому помешать, хозяева когда ещё вернутся, и ещё не заросшие снегом поверхности чудесно свободны. Какая лёгкость. — Вдали, в неразборчивом окончании переулка, из-под сизой сплошной облачности светилась желтоватая полоска полупрозрачных слоёв, уже почти истёкших снежинками; солнце очень далеко, но оно существует.

* * *

Бирюзово-зелёные тени выступили на медном фасаде, а всё, похоже, от сырости; но солнце чередуется с густыми снегопадами, всё внизу через день тонет в белизне, воздух заполняется утешением. — И снова весёлый, яркий свет. День увеличился настолько, что деревья и птицы приободрились и оживились; а ведь ничего решающего пока не произошло, холодно, земля скрыта, ветки голы, на берёзе под ветром подёргиваются и подпрыгивают коричневые сгнившие листики, и пыльные, сухие крылатки гроздьями висят на ясене, словно здесь расползлось от ветхости огромное одеяло, оставив на острых веточках то, что за них зацепилось. — Но растения и звери замечают, что угол падения лучей изменился.

* * *

Когда дурак мудрит, он углубляет свою глупость, словно яму копает; ведь и глупая мысль может, сосредоточившись, искать и достигать своих глубин, и запутавший всё, включая свой разум, бывает доволен густотой и непредсказуемостью паутины. Инстинкт подсказывает, что прятаться удобней в чаще, а не на широкой площади и не в регулярном парке. Тут всё верно. Вопрос, от чего прячется дурак, когда мудрит, хитрит и выдумывает; похоже, от ума. Умнеть невыгодно, если не хочешь знать правды: пока не можешь сложить два с двумя, она тебе не грозит, а если научишься, станешь её добычей, станешь уязвим — а обратно поглупеть, судя по опыту, не удастся. Или будет очень трудно.

Так что страх столкнуться с незыблемой данностью — причина глупости во многих случаях, причём такого рода дурак наслаждается свободой истолкования всего в уверенности, что это свобода менять сущее. Он не видит разницы между своим представлением о предмете и предметом; субъективный идеализм какой-то, выражаясь языком второго, общедоступного издания Империи.

(Нелюбовь к иному, существующему вне тебя и трудному в обращении (несговорчивому), а то и не поддающемуся никакому влиянию; желание, чтобы такого не было.)

...История отдельного человека — цикл, у всех по сути один: стоит чуть поумнеть, как замечаешь свою глупость, что заставляет тебя умнеть, но следующий шаг в сторону ума приводит к тому же осознанию, и отчётливый образ глупости делается лишь отчётливей. — Глупость, которую осознали, движет развитие, как будто она и сознание — два реагента, тихих и мёртвых, но в соединении дающих взрыв.

* * *

Весёлый свет, весёлый, освободившийся воздух, будящий предприимчивость: февраль.

Оттепели одна за другой.

Снежок ночами, утром его тонкий след на обращённых к небу поверхностях; днём сквозь облака сочится лукавая улыбка, многообещающая: свет играет в прятки; вечером ровная пелена свёртывается в сизые гряды барашков, лопается там и тут, и под конец из дыры у горизонта долго светит закат, показывая невозможные даже на открытке цветные полосы. Красно-оранжевая лента подложена бледно-жёлтой, а над ней бледное бирюзово-зелёное небо смотрит утомлённо и довольно, словно переделав все дела и нарядившись для настоящего воскресенья — полной тишины и свободы.

Февраль лёгок и светел; дивная зима. Гнёт рассеялся, тьма отступила в близкое прошлое.

* * *

Не жуть ли этот нидерландский оркестр, между нами? Франческатти бодро пилит в своей манере концерт Бетховена, а оркестр аккомпанирует, как отличник-первоклассник: «ма-ма мы-ла ра-му». Текст излагается так буквально, словно головной мозг дирижёра приспособлен для чего угодно, только не для размышления над композицией и общим характером вещи и её отдельных частей. Blech лезет на первый план — пусть, в этом мог быть смысл; но когда понимания нет, и Blech раздражает.

* * *

От снегопада, густого и упорного, начавшегося ещё при плюсовой температуре, деревья и кусты превратились в кораллы, а когда, уже при минусе, снег подтаял от горячего солнца, на ветвях заблестели ледяные капли. Синицы огромными стаями налетели во двор, пробуя что-то поиметь с берёз, как обычно делают весной; их вдруг унесло наискось по яркому небу, словно быстрым течением.

Как взяться за дело

У нашей сестры не то что слуг, а даже сочувствующих помощников нету, так что приходится играть в «сам себе Макс Брод»: накидаешь хорошего / сносного материала, отрешаешься от себя и кроишь, компонуешь, как ангельский австриец — материал «Процесса». Главное — забыть, кто всё это понаписал; кто-то. Некто. А тебе жаль материала, ты его спасаешь, придавая форму, чтобы не пропал.

Когда удаётся посмотреть на своё как на чужое, оно порой сильно нравится, порой так явно обнаруживает дыры, требующие дополнительных кирпичей, и островки хлама, подлежащего уборке, что не затрудняешься, почти не останавливаешься в работе. Со своим же никогда не знаешь, с чего начать, как и что переделать. Паралич воли, völlige Ratlosigkeit.

И надо крепко усвоить, что ты не знаешь и не узнаешь, почему какой-то персонаж делает одно, избегает делать другое или вдруг ляпнул нечто несуразное. Можно узнать постепенно, кто что подумал или сказал, как сощурился на свету, потёр переносицу от усталости или отвернулся по многоразличным причинам, но неизвестно, кто куда идёт, чего желает в целом. Большая суть, стоящая позади каждого и ему незаметная, тебе тем более не по зубам.

Внешний свет

Остающееся снаружи всегда будет больше заключённого внутри; отсюда, среди прочего, взялся принцип «сперва дай людям выйти, потом входи»: внутри меньше места, чем снаружи, всегда, заведомо.

Свет, как на гравюре с гулянием в Либфрауэнберге: предчувствие голубизны в облачном покрове, в котором где-то случилась прореха; тонкие места изветшали, то одно, то другое вскрывается. Из них выглядывает весёлый лёгкий свет, обещающий, что скоро день ещё удлинится.

Над облаками — огромное море приветливой тишины.

Наблюдения

1. Чем лучше построено предложение, тем меньше знаков препинания ему потребно.

2. Железнодорожники в месте желаемой остановки морды транспортного средства прибивают на опору икс, причём объясняются так и с чужими, то есть с нерельсовым транспортом. Вопрос, обязан ли водитель грузовика понимать их речь.

3. Вечная ошибка (ума или воли?) отлично иллюстрируется хаосом, царящим в написании сложных прилагательных. Достаточно придерживаться выявленных критериев без оглядки на старые прецеденты; но для этого нужно активно пользоваться умом, да и полного порядка даже так не достичь — и последнее соображение парализует волю знатоков орфографии. Слабость оправдывает себя недостижимостью идеала. Между тем здравый смысл подсказывает: не можешь сделать всего — сделай что можешь. Попытайся сделать как можно лучше, и ты удивишься, насколько хорошо у тебя получится.

Махнув рукой

...В положении Ойленшпигеля из Брауншвейга, который на просьбу матери «erteil mir deine süße Lehr» смог лишь порекомендовать ей nicht gegen den Wind zu scheißen. Этим людям хоть кол на голове теши, лучшие книги мира им не помогут, и даже meine Wenigkeit им велика; ничего не имею им сказать. Выродки.

Foi por vontade de Deus, однако.

* * *

Всегда готова к ругани (как к экзамену: материал проработан и выучен), но пессимизм перевешивает, и предпочитаю не объясняться. Лень и трусость — воистину двуликий прародитель всех пороков, исходный зачаток всякого зла. Иногда надо поругаться, хочется или нет, нельзя же всегда делать то, что удобней или безопасней. — Но мечтаю о тишине, о жизни в мире, без лишних людей и дурацких перебрёхов с ними.

...Имеет смысл наблюдать, в любом случае, и говорить понятое, по большей части; обсуждать что-то существенное с людьми смысла не имеет.

Плод скуки

Зарядка, переставая причинять сколько-то заметные физ. и мор. страдания, становится скучна. Пытаясь избавиться от полуторачасовой скуки, ум занимает себя чем ни попадя. Например:

Есть ли способ быстро подсчитать число сочетаний элементов одного и того же множества друг с другом? Причём я хочу исключить тавтологию (сочетание каждого элемента с самим собой).

Без зарядки этот способ не найти, потому что мысли перескакивают с пятого на десятое ;-) .

Число элементов множества = n. У каждого, конечно, такое же число связей, как у других, но после рассмотрения связей первого мы, чтобы не повторяться, должны будем исключить из рассмотрения связей второго связь первого со вторым, и т. д., поэтому число рассматриваемых связей составит у первого элемента n-1, у второго n-2 и т. д. Когда достигнем последнего элемента, нерассмотренных связей совсем не останется.

1. n чётное.

Например, у нас 10 элементов.

Тут удобно действовать, как мальчик в математическом анекдоте для младшеклассников: число связей первого элемента (n-1) сложим с числом связей последнего (0), и так пойдём парами от краёв к центру, получая одно и то же число:

9+0, 8+1, 7+2, 6+3, 5+4.

Это значит, что общее число связей внутри множества из 10 элементов равно 9·5, то есть (n-1), умноженное на половину n.

2. Что делать, если n нечётное?

Например, n=9.

Складывая от концов к середине, получаем везде то же (n-1), а в конце довесок:

8+0, 7+ 1, 6+2, 5+3 и отдельно 4.

По счастью, довесок, в данном случае 4, составляет половину (n-1), в данном случае восьмёрки.

Получается, что общее число связей равно четырежды восемь плюс половина восьмёрки, то есть (n-1):2·(n-1)+(n-1):2.

А это всё равно, что (n-1+1)·(n-1):2, то есть (n-1), умноженное на n и делёное на два.

Значит, и при чётном, и при нечётном n формула одинакова.

Хорошо ;-) !

...Фокус в том, что в формуле n·(n-1):2 обязательно окажется один чётный множитель, который и обеспечит деление на два без остатка. Ведь если n чётное, то (n-1) нечётное, и наоборот.

Можно нарисовать простейшие фигуры, треугольник, квадрат, пятиугольник, чтобы зрительно проверить общее число связей между их вершинами, представляющими элементы множества.

Вроде ошибки нет.

Allgemeines Missverständnis

Люди часто презрительно жалуются на своих детей, вошедших в межеумочный возраст; конечно, подростки неуживчивы и склонны к эскападам, причём по неопытности легко могут навредить себе и другим; но не задуматься ли лучше о себе вместо них, не спросить ли совесть, что нас злит в них сильней всего?

Они осмеливаются порицать нас, мы для них уже не святыня, не их кумир. Взрослый, избалованный долгим безоговорочным приятием ребёнка, чего доброго, уверовав в собственную непогрешимость, вдруг видит, как в зеркале, разные мерзости, принимавшиеся прежде безоговорочно и без оценки — глотавшиеся безвозвратно, исчезавшие словно в бездне, во мраке небытия; теперь они отрыгиваются назад с рекламацией. — Зеркало кривое! — вопит взрослый; может быть, но оно теперь есть.

Взрослый пробует зеркало завесить, сбагрить чужим людям или разбить.

Сливал в детей свою гниль, как в унитаз, и вдруг дети подросли, оказались живыми, вдруг их начало рвать этой дрянью.

Всё, чем мы их кормили, выблевано на всеобщее обозрение в полупереваренном или совсем не переваренном виде.

Конечно, досадное зрелище.

...Общество маленьких детей и домашних собак развращает.

Kein Volk

Без претензии на universelle Gültigkeit: народ не совсем то же, что Volk. Народ — то, что к этому времени народили местные женщины, это Geborenes, в котором главное и самое заметное — не национальное начало, а сходство с урожаем, плодами земли. Это в некотором смысле судьба: в один год яблоки народятся обильно, в другой скудно, в один крупные и сладкие, в другой мелкие и порченые; и это стихия вроде огня и воды. Поэтому народ бессмысленно обсуждать, его приходится терпеть как погоду, и радоваться ему, когда можно. Испортился народ, значит, испортился местный климат. Отдельный человек может воспитать себя и воспитывать своих детей до наступления их умственной зрелости, но изменить климат, в котором придётся жить подросшим детям, он не может в одиночку, нужно очень много очень просвещённых и свежих духом людей, чтобы народ начал улучшаться. Люди лучшего качества не начнут рождаться массово, если даже школьными программами займётся умнейшее правительство seit Menschengedenken. Народ — даже не сад, а лес, явление природное, что ясно из общего корня слов, обозначающих то и другое, поэтому его не сконструируешь по желанию и не произведёшь согласно чертежам. Как всё подлинное, как искусство, он может быть рождён и будет хорош только, если его родит кто-то хороший.

Mahnung

Ложный пафос — это, конечно, плохо. А если пафос истинный? Апелляция к высоким вещам в низких (корыстных) целях — ловушка для дураков; а если цели высокие? Красивая поза не заслуживает уважения; а красивое по сути поведение в немыслимых, катастрофических условиях?…

Ещё следует добавить, что оборжать можно всё — безусловно, — если не заботиться ни о правде, ни даже о своём лице. Видеть во всём подряд плохое легко, если в тебе осталось мало хорошего.

Ты поди, откопай хорошее среди помоек человечества; вот это была бы знатная штука.