Профессора кислых щей пишут, а ты за ними чистишь: правильно, географию должен знать кучер, правописание — не барское дело, господа на него положили (свой раздутый) Логос с прибором.
Какое мышление, такое правописание. Неумение строить фразу идёт от неумения строить мысль.
Долго читая одного автора, заражаешься его манерой выражаться и даже трактовкой положений (способом структурировать их и акцентами при осмыслении); но многие свои штучки и модальности, включая терминологию, я обнаружила у FK, когда (вынужденно) им занялась, в смысле Wiederentdeckung своего же, ничем прежде не внушённого, кроме своей натуры, взгляда на вещи. Некоторые черты глянули на меня, словно из зеркала. При этом целое, готовый результат FK порой бесит. Читать про неспособных граждан тошно, особенно, когда речь идёт о «жизни и рассудке» вблизи пресловутых торфяных болот: раз не удалось держаться от них подальше, раз ты туда зашёл или они, устав ждать, сами тебя навестили, борись! Применяй ум, инстинкт, силу и ловкость, как делали сотни поколений твоих предков, а не изображай бедное дитя. Ты взрослый мужик. Речь не о победе, а о борьбе за жизнь и рассудок. — Но, видимо, и они не могут дать всей нужной мотивации существу не сугубо животному; это привилегия Нуминозного, то есть лучшего в тебе, источник которого Там.
Не в тебе, а Там, поэтому и борешься до конца, не желая бросить самое ценное, то, что важнее тебя. —
Мой жупел, моя Мэри Энн — «бедная деточка» (термин), хи-хи. — Хотя «хи-хи», но правда; а ведь и в этом неприятии легко зайти дальше нужного, пускай оно само по себе справедливо и честно.
...Не Клопшток, но Кляйст. Конечно. Второй последовал за первым через поучительно малое время; только что был Арминий риторически-теоретический, прозопопея какая-то, олицетворение verschiedener Tugenden, подобно почти всем его окружавшим (остальные воплощали собой пороки и заблуждения), так что из бумажного народца лезли и пёрли тома идейно зрелых речей, а теперь, глянь, Арминий ожил, стал всамделишним, а с ним расколдовались и остальные; но Кляйстом отмечен предел — или Кляйст стоит вблизи него, как указатель «через 100 м правый поворот». Предупреждает.
Человек ничтожный или начисто лишённый совести неинтересен, как неинтересны пыль и грязь — разложившиеся останки значимых явлений. Серьёзная, увесистая порция духа нужна стоящему в центре персонажу не меньше, чем однобокость и заблуждения, потому что благо содержательно, оно одно интересно, а идеальные фигурки расплывчаты, абстрактны — вовсе не «слишком положительны», как это называют недотёпы. Живое живо лишь благодаря духу, это он живёт, и как он (если человеческий) не способен к совершенству, так не способен и долго существовать, если окончательно выбрал разложение, то есть лень и трусость.
Не их ли выбрали те, кто шарахаются от всего благородного и сильного, как чёрт от ладана?
Им не нравится смотреть, в том числе на сцене, чем следует быть человеку, чем он задуман, потому что они чувствуют в этом упрёк. Они же хотят считать нормой себя и упрекать в неискренности всех, кто лучше. Ничего не делать и сохранять о себе высокое мнение, вот болезнь, ставшая уже повальной, хотя распространилась она не вчера. Всегда оправдывать своё удобство, искать доводы в его пользу, против труда и риска стало нормой, масса этого больше не стыдится.
Как тут жить?
Но пока живу.
«Малоутешительно; однако
Никаких сомнений...»
Тихая, мягко наступающая весна. Дикий ветер вначале скоро пропал; теперь даже гром мягок, гроза размышляет, как в средней части 4-го концерта Бетховена.
Медленно множатся и растут пучки серёжек и листьев; и в спокойном свете высокого солнца удобно наблюдать оттенки майской зелени, отделённые друг от друга отчётливо, как цвета.
...Давно ли кто-то, сунув руки в карманы расстёгнутой куртки, нюхал проснувшийся воздух и, слушая предводителя компании, мальчика крупного, плотного и почти свирепого за своими очками, рассеянно изучал речь плотного жёлтого, табачно-зелёного и глиняно-красного цветов, то мешавшихся, то расходившихся врозь, на глянцевитых маленьких остриях, едва показавшихся из почек; будущее повысовывало носы из множества мест, обнаружило здесь тёплое солнце и задержалось, чтобы принюхаться и прогреться.
Все догмы и общие места нынешнего «человечества», то есть массы, по привычке принимающей себя за него, составляют одну глупость, в которой борются глупости помельче, лишь с виду разные, враждебные одна другой лишь из-за конкуренции, а не по существу, и складывающиеся в единый грандиозный фиг; так что не знаешь, с которой начать, когда натыкаешься на одну из них и рефлекторно хочешь возразить: если утрудить себя опровержением этой, придётся заняться и другими, потому что корень у них один, и ни одна не лучше другой. Но на всех сил не хватит, а ведь их надо уничтожить именно все, подчистую, если тебе в самом деле важно уничтожить составленное из них целое.
С какой ни начни, она отошлёт тебя к следующей, может, это будет как раз та, что ей с виду противоположна, потому что кажется, что они составляют длинную замкнутую цепь увёрток (Ausflüchte); если это правда, то путь по ним бесконечен, породившая их подлость так и будет перебегать из одного укрытия в другое, неуязвимая, как призрак. — Выходит, лучше, если уж браться за эту неблагодарную задачу, найти саму подлость, Urtrug,Teufelei, призрак, одушевляющий целое, и заклясть его точным определением.
А толку-то?
Даже если удастся, даже если масса разочаруется в ряде нынешних суеверий — даже во всех! — она тут же начнёт изобретать новые, другого дизайна. Mit der Wahrheit weiß sie nichts anzufangen. Подлость будет заново порождена ею как вещь жизненно необходимая, как средство против правды.
Новые суеверия будут связаны всеобщностью, как нынешние: один корень — одна цель. Они опять соберутся в цельный, практически неуязвимый (само)обман, и гигантская работа опровержения окажется кругосветным путешествием, после невообразимых тягот пути кончающимся в точке начала.
Один из внешних признаков коренной подлости: нежелание жить самому, делать работу жизни за себя, желание получить в готовом виде и в форме однозначного предписания и взгляды, и манеры, и любой выбор вообще — и ни за что не отвечать, потому что не ты всё это измыслил и предписал. Обобщиться в массу, окуклиться в ней, стать неразличимым, чтобы твоя личная подлость растворилась в безличной подлости биологического вида.
«Набожность утратилась из-за обмирщения» — грош цена твоей праведности, если она держалась одним невежеством и следующим из него страхом, а стоило тебе хлебнуть знаний и начать ориентироваться в мире, сменилась наглым нигилизмом. Не было там праведности, значит, а только догмы да обряды; без угрозы извне ты себя блюсти не умеешь, значит, грош тебе цена. И заткнись. (1) «Человек делает карьеру на добром деле (а не на злом), значит, он молодец» — либо дело, либо карьера, севший между двух стульев сидит на полу, будь он как угодно талантлив, он не разовьёт и половины проектной мощности; либо крестик сними, либо трусы надень — либо дело, либо тщеславие. Призвание — поклонение Творцу, карьера — поклонение обществу. (2)
Оранжево-жёлтые «материки» обнаружили сходство с земными пустынями, а «моря», в особенности в весеннее и летнее время Марса, — с покровами земной растительности. Видимо, моря — это более влажные области, покрытые растительностью, тем более что цвет их изменяется с зелёного (весной) до жёлтого и бурого (в осеннее время). Необходимо помнить, что растительность (как и жизнь вообще) на Марсе должна очень сильно отличаться от земной, так как ей приходится развиваться на планете, крайне скудно снабжённой (по сравнению с Землёй) теплом, водой и воздухом. Большая же часть поверхности Марса представляет собой красно-жёлтую безжизненную пустыню. Наличие растительности на Марсе, доказанное советскими учёными, ещё раз подтверждает правильность марскистско-ленинской философии во взглядах на жизнь как на закономерный процесс развития материи, возникающей всегда там, где для этого существуют подходящие условия.
И. Ф. Полак. Курс общей астрономии. — 6-е изд., перераб. — М.; Л.: Гос. изд-во технико-теоретич. лит. — С. 241.
Ясные и почти тёплые дни до листьев: яркая голубизна очищенных диким ветром небес, счастливые белые ветки перед ними, мелкие остаточные облачка, осмелевшие, деловые синицы.
Свет высок и поэтому почти бесцветен.
В голой зале, испачканной подсохшими песком и глиной, в бессильном недосвете рыжих фонарей проходит ночью новый, странный гость, и ты его не уловишь, но почуешь. Утром столкнёшься с ним на улице и подумаешь: вот Весна пошла за хлебом.
