An Hölderlin. 112. Архипелаг

Самоделка (трижды 1-й стих размера Гёльдерлина и гликоней)

Сны или мысли сквозь эфир несутся
Архипелагом чище, легче пуха,
Так далеко, что медленно и тихо,
Глядя в то, что не видно нам.

Их ледоход, их бег в преображенье,
Ток этих черт, бесчисленных, подвижных,
Речью беззвучной, ровной, непрерывной
Через всё устремлён к весне.

Ветра родник, как призрак влажной жажды,
Между деревьев убежал в кустарник
И, на углу обрывок ленты тронув,
В переулок свернул, пропал.

Где-то возникнув, он опять подышит,
Свой среди почек, приоткрывших веки,
Рядом с намокшей и плешивой почвой,
Возле мелких и частых луж.

Дрозд протрещит, вдали поспорят дети,
Звякнет стекло в косой облезлой раме,
С росчерком зяблик тишину подпишет,
В перспективу стечёт состав.

А острова струятся, осеняя
Место и полдень переменной тенью,
Лёгким волненьем света над стволами,
Опевающим след дождя.

Брызги серёжек, красных и лимонных,
Мелких листков точёные короны,
Тонкие стрелки любопытной травки
Омываются чистотой.

В ней среди праха проступают ярко
Юной страны черты, забвеньем стёртой,
Правда сквозит и новизной зелёной
Прорезается на простор.

Строится быстро и неуследимо
Облик, уже готовый угадаться,
Словно вот-вот, тепло и удивлённо,
Близкий голос окликнет нас.

Эта страна, явившись ниоткуда,
Слушает жизнь в себе и воду в небе,
С тем, что не есть она, перемежаясь,
Как с отсутствием — то, что есть.

Архипелаг по зеркалу земному
Бегло провёл и прочь унёс лоскутья,
Брезжит, растёт в прозревшем отраженье
Подступивший к порогу миг.

Будет гроза — огромное начало
Заговорит, наскажет бездну лета,
Чтоб из броженья дум, немых и белых,
Смехом вырвался пёстрый мир.

В плену момента

Большое несчастье нашего вида — что мы не улавливаем продолжения. Своего рода близорукость. В каждом случае как будто находится конкретная причина, а как посмотришь в целом — удивляешься, почему во всех случаях и по разным причинам люди не видят продолжения. Текущая ситуация заслоняет остальное? Незнание всех условий задачи создаёт впечатление, будто события завтра продолжат развиваться, как начали сегодня?…

Или не хватает воображения.

Похоже, мы не имеем устройства для верного предвидения. Научная фантастика содержит много примеров нашей наивности.

...Что удивляться; если все другие виды имеют свои забавные придури и каждый в чём-то недотёпа, значит, мы не можем претендовать на исключение.

Достаточно посмотреть, как синицы едят из кормушки: сталкиваются в воздухе, ругаются, обсев кормушку, роняют семечко и хватают другое, тратят время на разглядывание человека, хотя опыт им должен подсказывать, что этот человек их не ловит.

Ретроспекция. На самом дне

Рябина перед безоблачным небом: ветки без единого листа, гроздья покраснели от ночных морозов; красное на голубом смотрится, словно кроткое веселье старорежимной бедности. — Веселье чистое, как эти небеса. Глубокий покой пластмассовых кубиков хорошего детсада.

И ещё девятиэтажный дом, ползущий по неровной местности бесконечно, как во сне; начавшись на горке, он углубляется в низину, изгибаясь, причём из-за крутого холма слева дорожка вдоль него кажется дном оврага. Для сообщения с внешним миром кое-где проделаны арки, квадратные в свету, низкие, отчего другой двор в их рамке выглядит, как иная жизнь Слева наверху детсадовская прогулочная территория и сам бледно-лимонный детсад, типовой, времён застоя, двухэтажный; деревья и тишина. Длинный дом заметен издали из-за широких полос зелёной плитки: цвет приметный — густой, почти тёмный и очень определённый (мало разбавленный серым).

Интересно, как можно сконструировать дом такой длины, да ещё змеящийся в плане?

Летом он должен выглядеть сказочно. — И при густом снегопаде тоже.

Птицы, кошки, белки спальных выселок — отдельная история; и низко летящие самолёты, их ровный негромкий звук, выражающий покой, как будто они пролетают сквозь дневной сон младенца, вывезенного гулять и засмотревшегося в небо.

Прозрачность

Струя горячей воды, императивно упираясь в дно ванны, из-за рассекателя казалась плотным пучком стеклянных нитей, шероховатых, полупрозрачных, тихо серебрящихся и порой взблёскивающих крохотной кристальной бусиной; сияние гнездилось где-то в сердцевине, спрятанное за оградой из тончайших, мягко шипевших струй. — А как удивительно бродят пузыри в закипающей воде! И что за странные, труднообъяснимые цветные полоски образуются в толстом дне стакана от соседства с фантиком, серебряной ложкой и куском бородинского хлеба.

Неживое питается живым

Наступило торжество массы, то есть топка социума отдельными жизнями. «Организация» — неживая иерархия, уничтожающая жизнь ради бесконечного и бессмысленного воспроизводства себя. В ней всем плохо, и высшему, и низшему, и среднему слою, потому что не она для людей (которых завлекла мнимой выгодой — «защищённостью» и безответственностью), а люди для неё, как пища для желудка. Что же люди бегут в её разинутую пасть? — Массовость; они уже не вполне люди, не чувствуют себя и не хотят жить, а боятся смерти. Хотят с удобством и уютно деградировать и разлагаться, и чтобы извне ничто не мешало, напоминая о жизни.

Конус в основе

Астрономические допущения, нужные для определения положения отдельных небесных тел (сфера бесконечного диаметра и т. д.), наводят на мысль, что прямая — частный случай окружности, когда диаметр бесконечен, а не что-то особое, чуждое сечениям конуса. Смотрящему на ж/д путь среди степи прямая колея всё равно представляется изогнутой (панорамный вид), на этом основаны «Повороты»; очень простое наблюдение приводит к необычному выводу.

(Шиза это всё, конечно, и однако есть смысл в игре усталого ума, зачем-то, например, продолжающего в бесконечность стороны треугольника, чтобы полюбоваться гигантскими открытыми трапециями и треугольниками вокруг него, всем угловатым сооружением, подобным начатой реплике, которую невозможно договорить из-за непомерной содержательности и точности [как будто и не тобой схваченного] начала. Вспоминаешь калейдоскоп. За этим представлением следует сравнение угловатого со скруглённым и ощущение антиномии, обретающей выход и смысл в прямой линии (см. выше), как белый и чёрный цвета — в сером.)

Благодарю Тебя, Господи, за синус и за косинус, и отдельно — за конические сечения.

An Hölderlin. 111. Диво

Алкеева строфа

Светает, и фиалковый дистиллят
Глядит в двойные окна остатком сна,
Меж тесных стен колышет крошки
Съеденных ночью хлебов небесных.

И двор, и переулок, не шевелясь,
Молчат от счастья, тронуты белизной,
И облегчение начала
Ветхой поверхностью принимают.

Лежат в каёмке снега средь тишины
Теснящиеся кровли, ущелье, дно,
Глазастый светофор и арка,
Мокрые, тёплые крышки люков.

А древний тополь, тот, что давно сильней
Оград, гвоздей, верёвок и проводов,
В глухом углу сейчас в прозрачность
Жёлтые ветви впустил и замер.

(Не зря же он однажды из скверных недр
Ростком на свет рванулся, стволом взлетел
И разбежался сетью трещин
Там, наверху, в голубой эмали.)

За толстою стеною пологий склон
Сплеснулся к рельсам пегой тугой волной,
Пятная жгучей бурой травкой
Свой синеватый бумажный холод.

За всем простором, лёгким, полупустым,
В дали глубокой, на облака скупой
Лиловым эхом отвечают
Серые лица промзонных зданий.

Их белых огоньков не отпустит мысль,
Шипучих, острых, чистых, как пузырьки,
Их свежих звёзд, сейчас рождённых,
Чтобы отпраздновать радость утра.

Весёлым цветом свой небосклон залив,
Она сияет чудом, как из мечты,
Из мест, одним глазам доступных,
И за минуту впадает в память.

А здесь, под облаками, бледнеет след
Свинцовой тьмы, и отмель за ней блестит
От золотых последних капель,
Медлящих под козырьками входов.

Автобус где-то рядом, внизу, на дне
Скользит сквозь рань и в грязь растирает снег,
А ветер с кромки ржавой кровли
В пропасть заботливо сдул излишек.

Звенит синица: в ней отозвался день,
Огромный, он над нами опять пройдёт,
Но этот миг неотменимый
Слышен отныне за всем, как сердце.