An Hölderlin. 122. Каток J. S. B.

 

Скрипичный концерт BWV 1041, 3-я часть

I.

Над летом проносится небо,

Над лесом просыплются звёзды,

прольются холодные слёзы,

и радостью вспыхнет,

и мир озарит

                 листва,

сгорит, улетит —

но вечно

ветки кончаются небом,

сумерки кончатся снегом,

снова в нём зима угнездит

огни и цвет.

 

II.

Катятся белые волны,

                  проносят рощу,

кучку домов темнолицых,

                  оградку, ёлку,

ровно бегут мимо глаз

переезд, золотой огонёк,

тополя,

крыши гаражей,

розовый восток

с шариком малиновым;

тянутся из труб

клубы разноцветные;

светится мороз

в плошках фонарей,

летит

в остатках сумерек грач

из рощи прочь.

 

III.

Круги нарезая по пруду,

кладут на застылое время

рисунок, прочитанный в небе,

и след самолётный

влекут за собой

                  коньки

по зеркалу льда —

но снова

год устремляется в лето,

ветки потянутся к свету,

зелень хлынет звонкой волной

в оживший мир.

An Hölderlin. 121. Genius loci

Стандартная рифмовка. У чётных строф в середине два гликонея

Ты уснул, уснул — и навек,

Ты устал, мой друг, ты устал;

Ты закрыл глаза — выпал снег,

И опять прошёл, и пропал.

Он решил в горах, словно соль,

На пустынные форты лечь;

В полосатом соборе боль

Догорает в пламени свеч.

 

Кто парит в хрустальном гробу,

Кто под ноги пал бедноте;

Вылетают судьбы в трубу,

Стойко светит дух в темноте:

 

Машинистам в толще пород

И над гаванью — морякам;

Древний ребус дорог, ворот

Верит лишь своим маякам.

Где сомкнулся с небом залив,

Из-под пегих облачных масс

Холод, синеват и сонлив,

Гонит толпы волн в ранний час.

Узкий город-риф, вечный дом

Смотрит в лица воды и гор:

Твердь без места, предел в одном,

А в другом — простор без опор.

Всех, ушедших за перевал,

Всех, нашедших путь по воде,

Всех, кто жизнь держал, согревал

Здесь, в чудесном тесном гнезде,

Всех, кто почвой родины стал,

Помнит место, их дух вобрав

И стальной сединою скал,

И зелёным пламенем трав.

Осаждаясь, прах тысяч лет

Нарастал на склоны, твердел;

Скрыт в скопленье стен, длится след

Наших судеб, мыслей и дел.

Прорастает, весел и нищ,

Хоть ты длись, хоть, устав, прервись,

Новый люд из мощей жилищ,

Друг по другу лезущих ввысь.

An Hölderlin. 120. Вино

 

Размер "Unter den Alpen gesungen"

Выбежал, встал вдоль главных ответвлений

Твой спокойный огонь, румяный пламень,

Пеной пятен охватил и отметил

Их магистрали.

Цвет в очагах сердец горит и греет,

В оболочке прохладной и прозрачной

Вянет время — цедит крепкий и терпкий

Вяжущий запах.

Это не плен. Перебродило лето

В свет весёлых небес и писк синичий,

Сентября сосуд разбился, и всюду

Веет свобода.

Вся красота откроется в осколках;

Станет зреть и густеть вино итога,

Чтобы ум, гуляя в голом просторе,

Смыслом напился.

An Hölderlin. 119. Вяз

 

I

Третья асклепиадова строфа

Ты на светлой траве, греясь, проснулся здесь,

Смотришь, снова весна дождиком смыла пыль,

Сверху лёгкое небо,

А под сенью твоей шмели.

Жизнь по жилам бежит, тронуло ствол тепло,

Встретив воду в земле, корни очнулись, пьют,

Брызжет неудержимо

Из ветвей золотистый смех.

Вторит клён звонче всех, но, отделившись, ты

Тоном выше берёшь — твой незабвенный цвет

Озаряет лужайку,

Клумбы, лавку, дорожки, пруд.

Над стеченьем путей, над переменой мест

Вяз навис, разветвясь дугами длинных струй,

Стоя в точке покоя,

Всем движением окружён.

Отовсюду к нему, к центру стремится парк,

Огибает, дивясь, яркий фонтан весны,

Встретив за поворотом

Продолженье, к нему летит.

Промахнувшись, спешит всё населенье дня

Мимо цели и в даль, буднично, кто куда —

К обновлённым началам,

Вдруг открывшимся за концом.

Здесь, в зелёном гнезде, тихо гуляет свет,

Жук, травинку пригнув, ищет пути наверх,

Над песком и асфальтом

Трясогузка проносит хвост.

И на крыльях листвы медленно над землёй

Реют, зреют мосты, линии льют, делясь,

По прозрачной опоре

Перья веером расстелив.

Их ступени несут ввысь и вокруг оси

Лета светлый залог — дымку весенних дум,

И рисунок основы

Растворяется в красоте.

Незаметен за ней этих ветвей исток,

Выходящих на все стороны, чтоб достичь

Им исконно знакомых,

Нам невидимых берегов.

Вяз, подпорка небес, стыл, на земле стоял

Изваяньем зимы, вехой в пустынных днях,

Главный памятник парка —

Ёлок, палок и белизны.

Ожил и задышал замкнутый мёртвый знак,

Словно в мраморе вдруг заговорил родник,

Словно в букве взорвался

Звук забытого языка.

II

Четвёртая асклепиадова строфа

Густо остов порос листвой,

В середине сидит тайна, и скрыт вопрос,

В этой кроне опять бежит

Пёстрый, быстрый поток встреч, новостей и дел.

Жизнь по всем этажам снуёт,

Свистнув, миг упорхнул — новый нырнул в гнездо,

Ос, капустниц, жуков и мух

Вперемежку с дождём дни в этот дом несут.

Словно город на склонах гор,

Населённый толпой юрких крылатых душ,

Вяз, высокий маяк весны,

В чистом небе стоит, видимый всем векам.

Льются мысли к тебе в листву,

Мерный ход перемен с ней разделить стремясь,

Вытечь струйками ветра в Мир,

По нему разойтись, слыша везде тебя.

Вырастает в тебе страна,

Сто историй своих сводит в одну, и хор

Ровно движется по теплу

И проносит в твоём облике свой рассказ.

Станешь стыть, багроветь, пустеть

И на ветер пускать прошлое по листку;

Грани времени повернув,

Сложит тайну твою в новое диво Бог.

An Hölderlin. 118. Цель

Строфа Гёльдерлина

В сквере среди окукленных деревьев

Оплывают под мягким снегопадом

Лунки от шагов, недавно ушедших

В сторону фабрик.

Прежде, похоже, здесь вилась тропинка,

На колючих кустах светились листья,

Прыгал мяч за сеткой там, где сегодня

Шайба скучает.

Остановилось всё, лишь светлый холод

Плавно сыплет неслышные мгновенья;

Поздно для собак, но рано для первых

Детских колясок.

Спрятан конец в неясном продолженье,

Взгляд не знает, куда впадёт, блуждая

Меж стволов, над белизной без опоры

Вставленных в воздух.

Надо, пока подсказка не пропала,

Обновить вереницу парных знаков,

Погружаясь в них, порой по колено,

Путь их проделать.

Всем, кроме них, вторженьям отказало

Содержащее лишь себя пространство;

Трудно в нём ногам, но сердцу по нраву

Дикое диво.

Это беспутье — склад минут и суток,

Тот сосуд, где они сведутся к сути,

Где сольются, наполняя копилку

Мысли застылой.

Чуть шелохнётся прут, порхнёт синица,

Тихо снежная пыль повеет с ветки,

Глухо просвистит увесистый голубь

К рыжей горбушке.

В правилах глади ямки исключенья

Мерно двигают вспять её разметку:

Ёлки, тополь, столб, калину, качели,

Угол котельной.

Вдруг предпоследний шаг, почти бездонный,

Открывает оградку за сугробом

И пустой проезд, кирпичный и серый,

С пасмурным небом.

Славно среди почищенного места

Слушать трактор, дрейфующий направо,

Дальний лязг погрузки, шорох маршрутки

В близком безлюдье.

Ждёт между красных корпусов напротив,

Выше крыш вознося шатры из хвои,

Радость затаив под царским убором,

Ель вековая.

An Hölderlin. 117. Восток и запад

Самоделка (последняя часть «Выхода»)

 

Ночь велика, закат
огни перед ней рассыпал,
в свежих сумерках снег

от них искрится;

Там, где их нет, в конце,
за белым неясным полем,
рдеет свет на краю

небес пустынных,

Вмёрзнув в лазурь, застыл,
темнеет, густеет, меркнет,
а навстречу из тьмы

всплывают звёзды:

Перед лицом земли
напрасно, напрасно, вечно
водит время черты

и знаки сути;

Санки несутся вниз,
чуть слышен их сиплый шорох,
попадают на лёд,

скользят, скрежещут,

Миг — и начнут подъём,
размеренный, как работа,
чтоб достигнуть в конце

высот исходных,

Где обернётся вновь
безмолвный летун к равнине
и последний разок,

в звезду нацелясь,

В синь сиганёт стремглав
и канет во тьму земную,
ткнётся носом в сугроб,

чихнёт, утрётся, —

Глядь, мимо ёлок вспять
побрёл от дороги к дому:
впереди фонари,

а в прошлом солнце;

Близятся и придут
уже без него в безлюдье
звук мотора и фар

златые взоры:

Катится по шоссе
меж брезжущих скобок снега
голубой грузовик — 

ночной работник;

Поле блестит от звёзд,

алмазных цветов мороза,
слева лес словно тень

от сновиденья,

Ясный небесный свод

сияет басовой нотой,

словно воздух изъят,

как день из суток;

Тихий и вольный путь

течёт по прозрачной тайне,

в лабиринте её

святой улыбки,

Странник поёт под нос

и воет, с горой воюя,

хлопнет бортом — и вниз,

и вновь свободен:

 

Ночью проглочен, в ней

укрыт, затерялся в счастье,

над простором парит,

в него ныряет — 

 

Там упразднён предел,

и равно по точкам света

узнаются стези

земли и неба

 

(Вот он, огромный дом

меж запада и востока,

с ним ты создан, в него

исходно встроен;

 

Не исчерпать его

ни жизнью одной, ни сердцем,

но, заполнив, он их

навек запомнит);

 

Мысли летят во мрак

и гимном немым стремятся

к путеводным огням

далёких станций.