An Hölderlin. 117. Восток и запад

Самоделка (последняя часть «Выхода»)

 

Ночь велика, закат
огни перед ней рассыпал,
в свежих сумерках снег

от них искрится;

Там, где их нет, в конце,
за белым неясным полем,
рдеет свет на краю

небес пустынных,

Вмёрзнув в лазурь, застыл,
темнеет, густеет, меркнет,
а навстречу из тьмы

всплывают звёзды:

Перед лицом земли
напрасно, напрасно, вечно
водит время черты

и знаки сути;

Санки несутся вниз,
чуть слышен их сиплый шорох,
попадают на лёд,

скользят, скрежещут,

Миг — и начнут подъём,
размеренный, как работа,
чтоб достигнуть в конце

высот исходных,

Где обернётся вновь
безмолвный летун к равнине
и последний разок,

в звезду нацелясь,

В синь сиганёт стремглав
и канет во тьму земную,
ткнётся носом в сугроб,

чихнёт, утрётся, —

Глядь, мимо ёлок вспять
побрёл от дороги к дому:
впереди фонари,

а в прошлом солнце;

Близятся и придут
уже без него в безлюдье
звук мотора и фар

златые взоры:

Катится по шоссе
меж брезжущих скобок снега
голубой грузовик — 

ночной работник;

Поле блестит от звёзд,

алмазных цветов мороза,
слева лес словно тень

от сновиденья,

Ясный небесный свод

сияет басовой нотой,

словно воздух изъят,

как день из суток;

Тихий и вольный путь

течёт по прозрачной тайне,

в лабиринте её

святой улыбки,

Странник поёт под нос

и воет, с горой воюя,

хлопнет бортом — и вниз,

и вновь свободен:

 

Ночью проглочен, в ней

укрыт, затерялся в счастье,

над простором парит,

в него ныряет — 

 

Там упразднён предел,

и равно по точкам света

узнаются стези

земли и неба

 

(Вот он, огромный дом

меж запада и востока,

с ним ты создан, в него

исходно встроен;

 

Не исчерпать его

ни жизнью одной, ни сердцем,

но, заполнив, он их

навек запомнит);

 

Мысли летят во мрак

и гимном немым стремятся

к путеводным огням

далёких станций. 

An Hölderlin. 116. Ewalds Wald

 

Сапфическая строфа

На неделе день, воля и безлюдье,

В парк ведёт бордюр из густой штриховки,

Искры янтаря кое-где оставил

Ветер на ветках.

В трубах всех аллей он один гуляет,

Льётся взглядом в даль, шутит с перспективой:

Здесь дохнёт свежо — и на горизонте

Облако сдвинет.

В кронах проведёт по огромной арфе,

Сдует с них синиц, не успевших смыться,

Голову задрав, слушая побудку,

Ты улыбнёшься.

Чисто в небесах, новых и хрустальных,

Белый пух плывёт в незастывшей массе,

Словно беглый след позабытой грусти

В праздничных мыслях.

Рядом в борозде проползает капля,

По коре к траве от ветвей стремится,

Медлит на земле мелкими клочками

Снежный постскриптум.

(Дома на дворе тонкий лёд, как плёнка,

Пятнами лежал, ломкий, весь из трещин —

Сколько же зеркал здесь разбило утро,

Сколько осколков.)

Беловатый свет манит в пойму речки,

Сквозь ажурный лес долгий склон уводит,

Невесом как мысль, ты под мягким тленом

Тверди не чуешь.

Вот бы срисовать эту колоннаду,

Ты б сейчас извёл сотню банок туши,

Но в загуле дух, безоружны руки:

Ты на побывке.

(Треснет хрупкий мир, крикнет горн рескрипта,

От стола в седло — и лети как ветер

В поле, в полк, в поход, где в дали последней

Битва искрится.)

…На мощёный двор ты ещё вернёшься,

Снимешь сапоги и затопишь печку,

А с утра в тепле быстрыми словами

Лес поцелуешь.

 

= = = = = = =

Эвальд Кляйст, «Приглашение в деревню (в ноябре)» („Einladung aufs Land. Im November“). Реалии времени: регулярный парк, подзорная труба [/ водопроводная / музыкальный инструмент], эолова арфа, стеклодувная фабрика, войны Фридриха II, дровяная печь. Эвальд погиб в сражении.

An Hölderlin. 115. Утки

Алкеева строфа

Уходит свет, улыбку во всех вселив,
Уходит город в прошлое и к реке,
Плывут по древнему брезенту
Лету вослед облака и катер.

Колышет зыбь кувшинку и красный мяч,
Качает чаек с клювами как желток,
Те, с криком снявшись, чертят небо
В рамке из ив, как коньки лихие.

Из узких листьев детство сочится в день,
Сквозь их узор сияет прохладный цвет,
И дуги веток возвращают
Мысли и взгляды к воде чудесной.

(Ещё в ней дремлет ослик, зарывшись в ил,
И зреет запоздалая стрекоза,
На глубине таится щука,
Бег водомерки поверхность морщит.)

Приняв немного хлеба из детских рук,
Уходит, отвернувшись, вдоль камышей
Эскадра уток, оставляя
Место случайного отвлеченья.

Выходят на фарватер и вновь плывут
По городской воде, возникая там,
Где пристальная тень застыла,
Где на просторе тепло искрится.

По глади тянут клинья — несут свой знак
Под стенами завода и под мостом,
Вдоль строгой полосы гранита
И над сияньем далёкой рощи.

Кто к ним склонился, облокотясь, один,
На чёрную оградку в конце пруда,
Кто делит хлеб, роняя крошки
С братским участьем из рук и сердца,

Тот рад встречать их всюду и вновь читать
В их тёмном умном взоре немой ответ:
Да, мы все тут, и ты всё тот же,
Нами освоен и месту нужен.

К невысказанной цели ведёт их путь
Сквозь год и город, мимо людей и дней,
Вступая в жизнь, ты их застанешь,
А возвращаясь, им вслед посмотришь.

Так посиди сегодня у мутных вод
И прогуляй свободный погожий день,
Как школьник, налегке шагая
И беззаветно на мир глазея.

...А осень проясняет весь край вокруг,
Прохладой подступая к лицу нырка,
И только сутки отделяют
Лёгкой тревогой вчера от завтра.

An Hölderlin. 114. Прояснение

Четвёртая асклепиадова строфа

Светит зелень средь туч сплошных,
Светят кровли в дожде ярко до белизны,
Зяблик дважды его назвал,
И другой за углом в дудочку подтвердил.

Бродят капли по всем местам,
Точки быстрых шагов щёлкают и шуршат,
Задевают стекло и слив,
На капоте толкут отсвет седых небес.

Ищут щели в щите из крон
И по рейкам скамьи, прянув, ползут, скользят,
Улетают, сорвавшись, в сток,
Пропадают в ручье, прячутся меж корней.

Проверяют, что есть внизу,
Чутко трогают лист, ветку, чугунный люк,
Зонт упругий и тротуар,
Перья на воробье, чёрный сюртук жука.

Изучают черты земли,
Что ни встретят на ней, коротко назовут,
Восклицаньями воздух полн,
В нём, мерцая, повис призрак её лица.

Понемногу редеет дождь,
Тает зыбкий портрет, говором струй размыт,
Скоро золото в них блеснёт,
И забудет свой сон чистая высота.

Открываются небеса,
Смутным эхом дрожит в жилах воды лазурь,
И бумажный отважный флот
К цели детских надежд снова по ним рванул.

Белый, быстрый, летит на зов,
Без руля и без карт держит свой верный курс,
А в бездонной дали над ним
В недоступность идут материки веков.

An Hölderlin. 113. Февраль

Алкеева строфа

И где он пропадает весь белый день,
С тех пор, как появился, где он с утра
В серебряном венце гуляет,
Всюду свои оставляя знаки?

След взгляда на домах, звук шагов, дымок,
Усмешка — то не можешь нигде застать,
А то стесняешься окликнуть,
Встретив под вечер в пальто и шляпе.

Спешишь чем свет вдогонку сквозь березняк,
А колоннада странно легка, в коре
Румянец спрятан, и пунктирный
Ветер живит, умывая стужей.

Кем он разбужен, ясно: нигде нет сна,
И свет высок, и матовы облака,
И два щенка грызутся в шутку,
Тявкая так, что звенит окрестность.

Лежит недвижно время, но как легко
Бежит автобус рыжий на серый мост,
На срез слоистого сугроба
Чистый, жемчужный снежок садится.

И переменой тронуты все пути,
И всюду рядом тот, кто лишь час назад
Здесь реял в мантии метели
Или гонял по катку позёмку.

Он занят сплошь делами, хоть не спешит,
Издалека завидишь, к нему свернёшь —
То опоздал, то разминулись,
Только присутствием дышит место.

Как дети любопытен, как дикий зверь
Игрив и предприимчив, неуловим,
Всех навестит он, в каждый угол
Ловко вопрос озорной забросит.

Он вносит всюду тишь, ведь за ней слышней
Весёлый посвист поезда и синиц,
Царапнувшие лёд полозья,
Жесть под скольженьем еловой лапы.

Он лепит в ней знакомых снеговиков,
Пропавших год назад, и пускает птиц
Плыть за воздушным замком веток
По голубым полыньям полудня.

Так он из дней и снега сплетает путь,
Валит и сыплет, сеется и парит,
Пройдёт и канет, но из фона
Искрами цвета не раз проглянет.

Однажды он исчезнет, оставив здесь
До истеченья белых недель звучать
Своё серебряное сердце
Ровно, легко, как часы начала.

Живое, мёртвое, неживое

«Сегодня меня убили, завтра тебя убьют», но послезавтра народится, прямо в недрах разложения, некий он, сориентируется, окрепнет и услышит наши слова. Да хоть из воздуха, хоть во сне. И продолжит мозолить глаза выродкам, и падёт, мирный, стойкий и честный, в том же бою, и за ним придёт другой.

Нас истребляют, мы неистребимы.

Мы есть.

An Hölderlin. 112. Архипелаг

Самоделка (трижды 1-й стих размера Гёльдерлина и гликоней)

Сны или мысли сквозь эфир несутся
Архипелагом чище, легче пуха,
Так далеко, что медленно и тихо,
Глядя в то, что не видно нам.

Их ледоход, их бег в преображенье,
Ток этих черт, бесчисленных, подвижных,
Речью беззвучной, ровной, непрерывной
Через всё устремлён к весне.

Ветра родник, как призрак влажной жажды,
Между деревьев убежал в кустарник
И, на углу обрывок ленты тронув,
В переулок свернул, пропал.

Где-то возникнув, он опять подышит,
Свой среди почек, приоткрывших веки,
Рядом с намокшей и плешивой почвой,
Возле мелких и частых луж.

Дрозд протрещит, вдали поспорят дети,
Звякнет стекло в косой облезлой раме,
С росчерком зяблик тишину подпишет,
В перспективу стечёт состав.

А острова струятся, осеняя
Место и полдень переменной тенью,
Лёгким волненьем света над стволами,
Опевающим след дождя.

Брызги серёжек, красных и лимонных,
Мелких листков точёные короны,
Тонкие стрелки любопытной травки
Омываются чистотой.

В ней среди праха проступают ярко
Юной страны черты, забвеньем стёртой,
Правда сквозит и новизной зелёной
Прорезается на простор.

Строится быстро и неуследимо
Облик, уже готовый угадаться,
Словно вот-вот, тепло и удивлённо,
Близкий голос окликнет нас.

Эта страна, явившись ниоткуда,
Слушает жизнь в себе и воду в небе,
С тем, что не есть она, перемежаясь,
Как с отсутствием — то, что есть.

Архипелаг по зеркалу земному
Бегло провёл и прочь унёс лоскутья,
Брезжит, растёт в прозревшем отраженье
Подступивший к порогу миг.

Будет гроза — огромное начало
Заговорит, наскажет бездну лета,
Чтоб из броженья дум, немых и белых,
Смехом вырвался пёстрый мир.