Есть южнее Ш. Э. местность, где часто показывают интересное. Сегодня показали старую жёлтую автомотрису и длинную сцепку дефектоскопов. Очаровательное зрелище.
Потом показался некто АЧ2-118 со странным параллелепипедом на крыше, и ехал он без помощи контактной сети. — Оказалась тоже автомотриса, раритет из Чехии. Их всего 122.
Видела мотовоз с консольным краном: миниатюрный, жёлтый, изящный. Ничего нет красивей станций с их хозяйством и подвижного состава. Рельсы и шпалы преображают окружение.
Когда ночью проходит тяжёлый состав, это и не шорох, и не гул, и не стук — он звучит бархатно и весомо, пульс его тих и размыт.
Тополиные снегопады начались уже в мае.
Полвторого ночи восток уже светел; солнце сочится отовсюду, стрижи снуют в своём океане, заметно оживившись после гроз, как и зелень внизу.
Алкеева, 4-я асклепиадова, алкеева, строфа Гёльдерлина, самоделка
I.
Сквозь мраморную тучку процежен свет,
На небе пыль, молчанье, вопрос повис,
Стрижи все смылись, листья сникли,
Пух бестолковый блестит и вьётся.
Газон побрит и пахнет, а день над ним
Сочится с ветром мимо и тихий путь
Без вех и признаков находит
На пустырях, во дворах заросших.
Под толщей лета город лежит на дне,
Весь океан опалом над ним застыл,
Просолен ленью; в сизой дымке
Бродят, дрожа, золотые блики.
Как не на самом деле, в бреду, во сне
Идут часы и люди сквозь штиль внизу,
В придуманных местах встречая
Тень и стоячие лужи солнца.
Не зная цели, медлишь, и чуткий слух
Все направленья ловит; они молчат,
Лишь слой тысячелетней пыли
Струйкой порою в ответ повеет.
II.
Подкрошилось крыльцо, и дверь
Наверху кирпичом кто-то с утра прижал,
Сбоку, чуть отогнув асфальт,
Гибкий донник пророс, мелок, и бел, и смел.
Дремлет в булочной полумрак,
Муха еле слышна где-то под потолком,
Хлеб давно подмели с лотков,
Касса вечность назад смолкла над глянцем плит.
Если даже однажды зной
Там, снаружи, в лучах выплавит невзначай
Человека, чтоб он пришёл
Через площадь сюда и подниматься стал,
На ступенях его шаги
Мирно впишутся в тишь, пробуя лишь спросить,
И отрадно замрут в тени,
Чуть на мокром полу тронут далёкий свет.
Растянувшись за шваброй, слой
Убегает по швам, рвётся на островки,
В их несчётных окошках взор
Недоступной страны держится, серебрясь.
III.
Бесцельно льются рельсы вдоль берегов
То лысых, то цветущих, совсем вблизи,
Там, за кустами и забором,
Праздность дневная и сон вагонов.
В затоне станционном стоит тепло
Незыблемою гладью, лишь сладкий след
Своей ступенчатою речью
Изредка зяблик на ней прорежет.
Никто не едет, не говорит, нигде
Ни дыма нет, ни свиста; ни голоса,
Ни жесты тяжкого железа
Не замутят золотой минуты.
Накрыв пятнистой тенью дефектоскоп
И языками чуть шевеля над ним,
Высокий ясень продолжает
Сказку о вечном и детском лете.
Он, различая место сквозь цепь времён,
Свил кольцами её у себя в стволе
И в кроне сохранил — но цепко
Старую правду в корнях сжимает.
IV.
Первые капли пали примиреньем,
Открывая беседу бесконечных
Туч, со всех сторон собравшихся рано
Среди равнины
Для перемен простых и постепенных:
Вместе думать над полем и холмами,
Серый бархат, белый пух голубиный
Им сопоставить
И посмотреть, как замкнуто и чисто
Будут бусы блестеть по всем травинкам,
А в крутой дороге струи проточат
Тонкие русла;
Остановиться, слушать истеченье,
Наполняя собою воздух, кроны,
Траву, супесь, речку, ямы на стройках,
Ржавые бочки,
Переливаться в землю, множить лужи,
В белом свете бежать по стёклам, лицам,
Накопившись в мыслях, хлынуть обратно
Взглядом прозрачным.
V.
Тянется в небо день
Безбрежной и пёстрой лентой,
Не дождаться конца,
И не иссякнет
Светлый ответный ход
Сквозь всё устремлённых капель,
Ровно множащих в нём
Простое слово
Туч, из мельчайших мест
Собравших под серой сенью
Край, в котором растут
Дороги хором,
Чтобы с холма, с моста,
И с крана, и с края крыши
Взгляд, в равнину нырнув,
С листа читая,
Пел в серебре секунд,
Открытых всему, что ныне
Чистой правдой стоит
В дожде и в мире.
Синицы делают разные ударения. Сейчас одна выдаёт по пять-шесть хореев в серии; а на рассвете другая звала «летим, летим, летим!» Насекомоядные нервны, вздорны, артистичны, порывисты; зерноядные основательны, невозмутимы, несообщительны.
«Цы — цы — цы чи-чи-чи-чи!» — голосом чистым и сладким, словно хочет кого-то смягчить, уговорить на улыбку.
Весна повествует о своём. Все разноцветные кружевные кроны, вся сохнущая глина между ними, остатки заборов, бетонных и деревянных, все созвездия жёлтых цветов уносят мысль далеко с собой, оставляя пустое тело тихо истлевать в бессмыслице.
Рядом с наземной линией метро маленький ЧМЭ3 волочил такую длинную цепь вагонов, полувагонов, цистерн, что вчуже становилось дурно. — Но ведь справлялся.
Порой кажется, что уже не сдюжишь столько, но, как знать! это может оказаться предрассудком, априорностью. Всегда следует сперва попробовать.
Освобождение от снега; высокий свет, солнце на глазах уходит за дом на повороте улицы ровно в шесть часов. — Освобождение; а ведь снег сам свобода. Сырая серая грязь, пористый прерывистый покров: ничего больше не осталось, с крыш пролились потоки, настало золотое сияние, озорное и несерьёзное. Оно заходит во все углы, а за ним тянется прозрачная голубая тень.
Бледное, линялое небо с истёртыми тряпицами облаков подсмеивается над глупым человеком, задравшим голову и разинувшим на него рот; а голова и правда кружится. Что бы там ни было дальше, сейчас ты в паузе и слушаешь блаженство.
* * *
Интересно, могут ли спутники планеты крутиться прямо в её атмосфере? Вопрос не праздный: у Марса атмосфера была, но Фобос носится (в обратном направлении) очень близко, на пределе Роша. Вдруг, если в атмосфере кислород, она загорится от трения? Ну и зрелище: несётся над головой пламенный булыжник, а ты приседаешь под огнеупорным зонтиком и думаешь: только не на мои посадки, дрянь!
* * *
Перед закатом месяц в подёрнутом дымкой бледно-сиреневом небе лежал червячком в пуху, подобно чуть подсвернувшейся гусенице. Лунная гусеница спала в перине, в своём гнезде, положив его где захотелось; в небе места много, и всё оно свободно, и всё задумалось, подёрнувшись мыслью о весне. Мысль человека, задравшего голову, беззвучно двигалась в мягком свечении, пока не начало смеркаться.
Капля, ясная до того, что почти звучала, собралась из брызг, попавших из душа на излив, и движениями гусеницы потекла к стене; живое и неживое — только крайние точки на длинной шкале счастья.
* * *
В месте, где ж/д пути дугой подкатывают к линии наземного метро, их вдруг заполнила вереница цистерн, конца которой не было видно, и, сблизившись с нами, оказалась движущимся составом, и на неярких, но разноцветных боках обнаружились надписи «Бензин» и «Собственность *** компании», сокращения, пометки; эти дивные длиннющие бусы тянулись через пасмурный день, в котором тёплый, редкий, с крупными каплями дождик падал на острова снега и проплешины.
* * *
При полной луне ясное небо словно само чуть светится — как бархат, серебристый на поверхности и синий внутри; звёздам это мягкое сияние не мешает, облака, эфемерные, прозрачные, словно улыбаются покойно и довольно, не спят, но безмолвствуют. Всем хорошо; никто не торопится и не ждёт. Звёзды и планеты медленно дрейфуют, куда их относит время, — на запад.
Спика, Прокион, Ригель.
* * *
Ветки в ночном небе: большие компании веток, обширные местности, целая страна крон складывается в необычайно сложную, но общую историю. Только, что излагается она не человеческим языком, а так ничего, удивительно подробный рассказ. И стройный.
* * *
Дождь со снегом — волшебная вещь, как сумерки. Год медлит на пороге, как сутки, солнце стремится своим путём, будто знает цель, но в местах перемены заметно размышление жизни, привязанной к нему. Аптечные весы незримо присутствуют позади всех дел; год ждёт их решенья. Природа умывается неспеша.
* * *
Бронзовые гроздья семян на ясене были неподвижны, сквозь них сияли яркие солнечные кляксы на крышах машин, припаркованных на пустыре. Синица вдали твердила «пейте, пейте».
Однажды будет весна.
* * *
Тень от кружева контактной сети соскальзывала по торцам движущихся цистерн ласково и невесомо, погружалась в их собственную глухую тень.
Эти хрупкие аскетичные арки, с поперечин которых чуть свисают дивно тонкие нити, не высоки и не малы, в них мера достигла совершенства, их оттенок серости выражает её, и странно видеть размеченное ими русло среди безобразных городских берегов; ж/д пути с их скромными украшениями несут, приподняв, бесконечную серию изящных ворот, словно отделяясь ими от округи, замыкая своё место, не пуская в него неподходящее.
Рельсы ж/д и то и дело станционное хозяйство рядом с наземным кольцом метро, ажурные серые воротца контактной сети, рыжие жилетки обходчиков на отдалении, странный жёлтый механизм, над которым трудился один из них, стрелки, ржавчина, подниматели пути, карликовые светофоры где с одним, где с четырьмя глазами, лесенки к путям со склона, разной конструкции, настилы наземных переходов, кое-где пряничные домики бывших в позапрошлом веке станций; длинная, жёлтая, фантастическая возилка рельсов; поезда наземного метро с их симпатичными яркими мордочками и разномастные пассажирские вагоны длинной вереницей, оставленные зачем-то под открытым небом на запасных путях; пути предприятий, над которыми едешь по мосту, гадая, где и как они кончаются; мысли о родных оврагах и ржавых, густо обросших рельсах внутри, по которым давно не ездят, о крутых и ржавых лесенках, с которых ныряешь в опасность, на которые вскакиваешь, вынырнув из неё; мысли о нетронутой старине, о ничем не притворявшихся кварталах на крутых холмах, о далёких районах — целых городках, путешествие в которые значило полёт на другую планету: череда внешних и внутренних картинок текла сильно и густо, без заминки унося с собой холодноватые, гордые причитания Леопарди, как будто они всегда лежали на этих волнах, не замечая движения — как будто те всегда отблёскивали ими под безупречно ясным, отделённым от земли небом августа.
