Ретроспекция в июль. Рябина

Мягкий тёплый свет, тихое обильное цветение. Скоро август. У рябин столько ягод, что издали дерево кажется ржавым, по мере приближения разделяя окрас на тёмную зелень с горчичным оттенком и кирпично-красные плоды, и ещё некоторое время кажется двуцветной парчой.

Летние пути

Жаль, что для запахов нет особых имён: можно было бы рассказать целую историю, состоящую из их сочетаний и смены, пока идёшь, едешь и опять идёшь по делу.

Жасмин как-то связан с майонезом, и не только зрительно.

Светлое небо с размазанными остатками облаков и кое-где с мелкими барашками к вечеру приобрело, ещё до первых признаков заката, волшебный оттенок; обычная холодность голубизны сильно уменьшилась, хотя цвет и не загустел, и не стал фиолетовым.

Ретроспекция. Конец весны

Пасмурность всё никак не разрешится дождём; думает, проясняется, перекомпонуется, бродит — и молчит. Рассвет был чудесен благодаря жёлтым гнёздам в клочковатом, свалявшемся местами облачном покрове.

Растения красивей всего на рассвете.

Гулять по ещё свежей, но уже взрослой траве среди таких же листьев удивительно, себе не веришь: свежий, яркий цвет и упругая сила, ясность контуров, как будто и не город здесь, а то и город, но с дырой, открытой в счастье. Листья настоящего ясеня выглядели неправдоподобно, когда свесились к дороге на уровне лица: гладкие, изящной и лаконичной формы ланцеты казались экспонатом природной выставки, образцом и эталоном.

Стрижи стали спускаться низко и мелькают рядом, почти пугая: вот-вот врежутся в стекло балкона, — поворачивают на безумной скорости, уносятся, вереща, и можно долго любоваться их раздвоенными хвостами, силуэтами, плещущим движением крыльев, напоминающим многократно ускоренное движение ласт и плавников, и анфас — позой катера на подводных крыльях, когда корпус приподнят между разведённых в стороны опор. Это удивительные живые воплощения определённости и точности, воздушные танцоры, словно альтернативные человечки, приспособленные для неба, а не для земли.

Обилие пиц этим летом: перенаселение. Стрижи уже сталкиваются с дроздами, которые, выводя птенцов, шугали от гнёзд голубей и ворон; по утрам орут все певчие разом — зяблики, синицы, дрозды.

(«Чжик!» — воскликнул дрозд, попавшись на пути играющей паре стрижей; «цззз!» — прикрикнул на него один, и дрозд (при его-то нахальстве) стушевался.) Васильки распространились вдоль наземного метро. И уже зацвёл чертополох. Раннее лето: настало в мае.

Места изобилия

Одуванчики, кошки, листья: всё обильно и молодо в недрах периферийного района, среди неказистых, но надёжно построенных белых и светло-серых домов летейской эпохи. Блаженство забвения и полной остановки до сих пор там не иссякло.

Движение

День думал быстро, солнце, ветер, тучи, тишь гнали друг друга, дождь много раз собирался, но не успевал, мысль бежала дальше, и берёзовые кроны менялись внутри неё. Была минута, когда они оживились от сильных порывов, и перед сгустившейся пасмурностью, синеватой, готовой выронить воду, ветки со светлыми, чётко очерченными мелкими листьями бросились, танцуя друг с другом, что-то устраивать, словно матросы парусника по команде, и облачность за ними засеребрилась, утратив оттенок, и глянула холодным свеченьем.

Цветы и камни

Гнёзда мать-и-мачехи посреди щебня, серо-сизого и мутно-розового.

Целый склон зарос сурепкой.

Сочетание в безразличной мелкой пестроте серых и розовых острых камешков образует фон, при близком рассмотрении становящийся картиной.

Весна Леопарди

(Il pensiero dominante)

Всё-таки Леопарди — это тебе не жук на паркет… Это пастух в пустыне. В своей огромной пустыне, которая часто цветёт. Но стадо разбрелось и потерялось, и он говорит с луной.

Сплошная Страстная пятница души, но от этого пессимизма берётся сила жить.

Дождь всё же навестил деревья. Дрозды высиживают птенцов.

Нереальный пейзаж: место показывает иное лицо, сквозь это место глядит другое. Светлые украшения развешаны по веткам, где-то уже с гроздьями первых листьев, где-то одни. Если смотреть от корней ложного ясеня в крону, первые листья кажутся крупными зелёными звёздами. — Это небо, эта вода, это тепло: всё мягко и тихо. Поодаль трещит припозднившийся дрозд.

Angelica beltade: местность в первой зелени, высокий долгий свет, гуляющий среди деревьев, и птичий звон, когда синицу и зяблика слышно позади соловья. Это и есть красота, и странно несчётный раз ощущать её своим состоянием, видеть снаружи прорастание, обновление, мелодию ожившей мысли, движенье земных соков — всё происходящее внутри, — понимать, что нет разницы, нет границы между тобой и природой, хотя всё видимое снаружи прекрасно. Совершенная красота. Чистый образ весны.

...Если б он сразу сказал «любовь», «красота» или «чувство прекрасного», было бы непонятно, в каком смысле. Расхожие слова расплывчаты. Affetto, о котором он говорит, не так банален, чтоб не нуждаться в очерчивании по периметру, извне.

Не думаю, что факт твоей души — sogno e palese error; если она существует, значит, и её любимый affetto реален. Потому он и выдерживает соседство с правдой, что есть на самом деле. Конечно, ограниченным существам показана скромность, но у людей есть одна вещь, позволяющая им, ограниченным и преходящим во всеобъемлющем смысле этих слов, по своему желанию вносить в Мир тот или иной факт: душа с её выбором. Вырастить в ней можно и вирус, который её разрушит, и приверженность красоте. Выращенное будет не менее реально, чем облако или дерево.

Sola discolpa al fato. Единственная, но огромная компенсация.

Ход апреля

Всю ночь трещат дрозды, их опять налетела полная улица, они повсюду.

* * *

Континентальный климат. Год переламывается внезапно. Интересно, что холод приходит по шажку.

* * *

Глубокий голубой и краснота в дымке, между ними намёк на желтизну; солнце уже скрылось. Восходит луна, большая, мутная, как сок королькового апельсина, выжатого вместе с кожурой.

* * *

Светлые листья, серёжки с бордовым, винно-красным и масляно-жёлтым; матовое стекло вечерних облаков, клякса солнца среди них, высоко.

Синицы сходят с ума, дрозды уже сидят на яйцах.

В лесу на пересохшей, опускающейся под ногами почве высыпали густо-фиолетовые мелкие цветы, похоже, что фиалки. Хотя откуда им здесь взяться?

Свойство

Когда выжимаешь над чаем горбушку лимона, капают крупные мутные капли, брызгают другие (перед ними держишь ладонь), а из цедры поднимается взвесь, как над водопадом: эфирное масло выходит в воздух.

Ход марта

Освобождение от снега; высокий свет, солнце на глазах уходит за дом на повороте улицы ровно в шесть часов. — Освобождение; а ведь снег сам свобода. Сырая серая грязь, пористый прерывистый покров: ничего больше не осталось, с крыш пролились потоки, настало золотое сияние, озорное и несерьёзное. Оно заходит во все углы, а за ним тянется прозрачная голубая тень.

Бледное, линялое небо с истёртыми тряпицами облаков подсмеивается над глупым человеком, задравшим голову и разинувшим на него рот; а голова и правда кружится. Что бы там ни было дальше, сейчас ты в паузе и слушаешь блаженство.

* * *

Интересно, могут ли спутники планеты крутиться прямо в её атмосфере? Вопрос не праздный: у Марса атмосфера была, но Фобос носится (в обратном направлении) очень близко, на пределе Роша. Вдруг, если в атмосфере кислород, она загорится от трения? Ну и зрелище: несётся над головой пламенный булыжник, а ты приседаешь под огнеупорным зонтиком и думаешь: только не на мои посадки, дрянь!

* * *

Перед закатом месяц в подёрнутом дымкой бледно-сиреневом небе лежал червячком в пуху, подобно чуть подсвернувшейся гусенице. Лунная гусеница спала в перине, в своём гнезде, положив его где захотелось; в небе места много, и всё оно свободно, и всё задумалось, подёрнувшись мыслью о весне. Мысль человека, задравшего голову, беззвучно двигалась в мягком свечении, пока не начало смеркаться.

Капля, ясная до того, что почти звучала, собралась из брызг, попавших из душа на излив, и движениями гусеницы потекла к стене; живое и неживое — только крайние точки на длинной шкале счастья.

* * *

В месте, где ж/д пути дугой подкатывают к линии наземного метро, их вдруг заполнила вереница цистерн, конца которой не было видно, и, сблизившись с нами, оказалась движущимся составом, и на неярких, но разноцветных боках обнаружились надписи «Бензин» и «Собственность *** компании», сокращения, пометки; эти дивные длиннющие бусы тянулись через пасмурный день, в котором тёплый, редкий, с крупными каплями дождик падал на острова снега и проплешины.

* * *

При полной луне ясное небо словно само чуть светится — как бархат, серебристый на поверхности и синий внутри; звёздам это мягкое сияние не мешает, облака, эфемерные, прозрачные, словно улыбаются покойно и довольно, не спят, но безмолвствуют. Всем хорошо; никто не торопится и не ждёт. Звёзды и планеты медленно дрейфуют, куда их относит время, — на запад.

Спика, Прокион, Ригель.

* * *

Ветки в ночном небе: большие компании веток, обширные местности, целая страна крон складывается в необычайно сложную, но общую историю. Только, что излагается она не человеческим языком, а так ничего, удивительно подробный рассказ. И стройный.

* * *

Дождь со снегом — волшебная вещь, как сумерки. Год медлит на пороге, как сутки, солнце стремится своим путём, будто знает цель, но в местах перемены заметно размышление жизни, привязанной к нему. Аптечные весы незримо присутствуют позади всех дел; год ждёт их решенья. Природа умывается неспеша.

* * *

Бронзовые гроздья семян на ясене были неподвижны, сквозь них сияли яркие солнечные кляксы на крышах машин, припаркованных на пустыре. Синица вдали твердила «пейте, пейте».

Однажды будет весна.

* * *

Тень от кружева контактной сети соскальзывала по торцам движущихся цистерн ласково и невесомо, погружалась в их собственную глухую тень.

Эти хрупкие аскетичные арки, с поперечин которых чуть свисают дивно тонкие нити, не высоки и не малы, в них мера достигла совершенства, их оттенок серости выражает её, и странно видеть размеченное ими русло среди безобразных городских берегов; ж/д пути с их скромными украшениями несут, приподняв, бесконечную серию изящных ворот, словно отделяясь ими от округи, замыкая своё место, не пуская в него неподходящее.

Посредник

Деревья зимой: чистая графика выходит из чистого колорита тугой струёй и стремится опять в цвет своим нецветным рисунком, который, ветвясь и колеблясь, разбивается на много мельчающих струй, убегающих всё дальше в свободную стихию воздуха и воды, слитых и размытых в акварель; дерево verläuft sich, иссякает в эфире, и как ещё посмотреть: где для него верх, где низ? Верно сказано, что почва состоит из бывших деревьев, она — исток, и с точки зрения дерева она-то и проливает стволы в небо, как огромная туча.

Зимой деревья выскакивают из снега в небо множеством дробящихся трещин, и в вышине тончайшие окончания мощных начал образуют целую страну, целую историю из непостижимых тихих событий, неисчислимых, слагающихся в бесконечную беседу двух мыслей, вставших друг против друга.

Деревьями земля сшита с небом.

Холодная прогулка

Лес хорош и в холод, и без снега, и без листвы, берёзы сияют на солнце, а в пасмурности, когда заметно, что дня больше нет, липы, клёны и дубы рисуют свои хоры и сети, отрешившись от земли, где медленно темнеет густая медь; пока стояло вёдро, она сияла, как варенье, от абрикоса до вишни.

Возле трамвайных путей то, что осыпалось с лиственниц, укрывает газон и асфальт мягко, как жёлтые опилки.

...Дурацкая надпись «Hot Dog» над окошком закусочной рядом с аттракционом, где морят (якобы породистых) собак: заметив её несуразность, замечаешь сразу и собственный дефект. У нас, F. Kafka & Co., чувства юмора нет, точней, оно частично, потому что мы всегда оценим нечто в этом роде, а то и сочиним, под настроение, мрачную присказку, но комедии нам не сочинить. — Скажем так: чувство комического исправно и обеспечивает весельем бесперебойно, а сочинить весёлое невозможно.

(И вообще сочинять нельзя, эта возможность заперта; остаётся записывать.)

Никакого Einfallsreichtum'а, ни ловкости, ни блеска. И висельный юмор.

Пасмурность в июле

Лес пасмурным днём в июле, после ночи, полной дождя: неожиданно лёгкое, не давящее тепло тихий постоянный ветер несёт с лугов запах цветений, густой и яркий, как духи. Под сенью темновато; рабочий день, малолюдье, матюгальники на столбах цивилизованной части молчат, зелень почти светится и переливается, как металл на свету, как полупрозрачное стекло; и вдруг на аллее, спускающейся с длинного склона в светлый дол, верхние ветки деревьев, очень высоко прочерченные по серому и голубому с точностью гравюры, до листика, возвращают обещание, забытое десятилетия назад, и, не исполняя ничего, вновь поселяются в сердце, возобновляются прежним, исконным знаком, так что видишь: последняя основа всего тут, она всё та же, ты легко можешь опять на неё набрести, ведь она отсюда не ретировалась, не скрыла себя ничем; она никому не заказана.

И ты видишь её всё так же: постаревшим глазами, сквозь магическое стекло очков, но тем же куском души, только сильней и чище от времени, но с изначальным чувством (оттенком понимания). Высота ветвей, их пребывание там, на свободе, среди неба, настроенного сегодня задумчиво и весело, слушающего близкий дождь, говорит, как письмена поверх статичной и однородной основы — вычленяет цепь событий из её неизменности, рисунок мысли из полноты содержания.

Человеческие гнусности, деградация этого биологического вида не способны здесь ничего изменить, не то что испортить: небо с ветками, пятна листьев, течение аллеи знают свою геологическую эпоху с её лицом и мимикой, и ты можешь, задрав голову, читать её тексты над своей дорогой.
Всегда. Всю жизнь напролёт.

...Садовые кусты, цветущие розовым: у одного вида соцветия — свечки, у другого — плоские блюдца; при ярком солнечном свете разница в оттенке была очевидна, но при пасмурности скрыта, её словно нет.

Жёлтый и белый донник расплодился. У каждого лета свои цветы. Этим летом кто-то занёс к жилищам, к насыпи и в самые дворы, настоящий полевой василёк. Высоко он не вырастает, но рассеян по земле синими звёздами.

Дождь, когда он наконец пошёл, тут же остановился: крупные капли, тихий сдвиг в сером покрове; снова молчанье, лишь напоследок — мягкий ветер. Дождь загадочен, как всё это лето с его светлой, неяркой тишиной. Зелень бледна, в переменчивой лёгкой пасмурности проскальзывает, смещается цвет; по земле ступать особенно приятно, а ведь с виду ничто не переменилось, только цветы этим летом помельче и поярче прошлогодних, но и то, если приглядеться.

Донник — невесомое, ажурное, почти из одних прозрачностей составленное растение. Он так тонок, что иногда сильно клонится с видом перекосившейся башни, не выдержавшей чрезвычайной, уязвимой высоты, но куст держится, не ложится на землю, а смотрит в небо.

Лопух — ещё одно примечательное сооружение: из серых, как алюминий, ежей в паутине проклёвывается пурпурный венец с тёмно-синими наконечниками зубьев.