«Не благосклонно мирному искусству настоящее грозное время; мрачен наш небосклон; строго испытание... Но всегда время отдавать справедливость заслуге; благодарным быть – всегда время.»
С. Т. Аксаков
Здесь перечислены сцены спектакля, насколько удалось вспомнить (право / лево понимаются относительно зрителей).
Расположение кусков рам: первая лежит, вторая висит над ней так, что в плане они образуют скобу рожками к залу; третья стоит слева глаголем; справа стоит короткий прямой кусок багета.
Начало: гул, поверх него строящийся оркестр; актёр выбегает слева по – на глазок – средней линии сцены к помосту с пустыми пюпитрами, взлетает на него и начинает рассказывать про Щукин двор и картины, показывавшие притязание на высшую степень искусства и пошлые при этом донельзя. Снуёт вправо-влево среди пюпитров и оглядывается. Сперва из кипения движений и речи проступает студент Чартков, разглядывающий картины; затем вдруг правее на стуле возникает хозяин лавки, положивший руки на колени, явно уставший от стояния и хлопотливой беготни с зазывными криками; языком он, однако, молоть пока не устал и взахлёб нахваливает «Зиму», сватает её, велит уже подать верёвочку – как вдруг Чартков, стоящий по-прежнему, медлящий, обрывает его скороговорку солидным «погоди, не так скоро» и отправляется, отвернувшись, ворошить (несуществующие) картины на левой стороне помоста. Там обнаруживает он Портрет; садится лицом в зал и с натуры описывает странную неоконченную картину, не отрывая от неё взгляда. Баба за его спиной (на чистом внушении, без показа) вскрикивает «глядит, глядит» и пятится.
После того, как хозяин энергичными жестами и криками на левом краю помоста вернул ускользнувшего было клиента, всучил ему картину за двугривенный, снова менялся тон: на словах, что Чартков, купив Портрет, сразу подумал – а зачем он мне? По-настоящему резкий перепад впервые заставлял усмехнуться. Студент шарит по карманам шинели / рабочего халата и констатирует, что эта монетка была у него последней; чёрт побери, гадко на свете!
Он шагает домой – из глубины к зрительному залу; музыканты, заняв освободившийся помост, играют.
Чартков, добравшись до койки слева впереди вдоль края сцены, бросает свёрнутое пальто в её левый конец вместо подушки, устраивается и начинает валяться под музыку, сразу и досадливо, и мечтательно, весь в неустаканившихся, непоседливых мыслях, как в мурашках. После музыки актёр, облокотясь на спинку кровати, положив голову в ладонь, одну ногу согнув, а другую вытянув, рассказывает о таланте Чарткова и профессоре, которого студент показывает с его важным тоном, чуть окарикатуривая; вытягивает вторую руку туда же, куда смотрит – показывает невидимую и реальную цель студента, указанную профессором; одновременно это жест профессора, разбирающего какую-то работу Чарткова. Старый педант показывает: тут, тут и тут хорошо, молодец, а в остальном тебе работать и работать, прежде всего, над рисунком. Чартков перекидывается в противоположный конец кровати вместе со свёрнутым в подушку балахоном и возражает (чего наверняка не позволил себе в той их беседе): терпи, мол, терпи! А на что я завтра буду обедать? Понеси я продавать свои работы, за них за все мне (тот самый, выброшенный на ветер) двугривенный дадут. Да и кто их купит, не зная меня по имени? – И т. д., насчёт возможности блеснуть и быть не хуже прочих.
Стоило ему вслух помянуть деньги, как он ощутил на себе взгляд Портрета – гобойный звук. Не сразу сообразив, кто это, пугается, но потом с видом превосходства подходит (без показа) его разглядеть.
В момент испуга лицо вытягивалось, рот приоткрывался, глаза разверзались, и на несколько секунд неподвижности это был тот же ветром и огнём обглоданный от жизни череп, что на знаменитой картине Мунка. Воплощённый ужас катастрофы. Совпадал даже контур: ввалившиеся щёки, скруглённая линия подбородка, морщины на лбу, голова, в которой встали дыбом все мозговые извилины.
Следуют три матрёшечных кошмара и голубой свет. Гобоист как представитель Портрета, выйдя справа, нагоняет жути своим соло.
Кошмары сопровождались опеванием кровати: сесть – встать – скрючиться – повертеться – поползти – лечь. Вся жизнь со всеми порывами втискивалась в ничтожный пятачок этой поверхности и достигала опасной концентрации. Словно на этом островке Портрет в самом деле ничего не мог сделать спящему.
...Открытие фортки приносит покой. Чартков, присев на край кровати, глотает свежий воздух и прочухивается.
Следующий эпизод (attacca subito) – утро: актёр, вскочив, перелетает к лежачей раме прямо на словах «самым крепким сном», рывком открывает крышку в её углу и достаёт таз, кувшин, полотенце. Под рассказ об угорелом состоянии льёт воду на голову; но едва Чартков начал умываться, являются хозяин с квартальным. Здесь Редько всегда растраивался, показывая наклоненного над тазом и принципиально не желающего обернуться студента, который прячется в своё занятие от мучителей; согбенного, вывернутого, с обращённым вверх, на квартального лицом Иван Иваныча; и высокого, прямого, статного, слегка откинутого назад Варуха Кузьмича, чьи замечания насчёт обнажённой натуры и тени под носом неизменно вызывали у публики смех. Когда квартальный, завидя Портрет, спрашивает, с кого тот писан, Чартков, внезапно и сильно смутившись, с тазом в руках начинает мямлить что-то, отправляется мимо гостей направо, как вдруг таз вырывается у него из рук и падает (если повезёт, с подкруткой, и тогда Редько вторит этому движению, показывая его смысл – срыв в пропасть); падение и звон точно замещают слово, которое невозможно произнести; следует текст о вломившейся внутрь раме. Студент, подобрав деньги, обозначенные бронзовым тазом – гигантским подобием монеты, возвращается на место и продолжает разговор в той же позе, в какой умывался: какое вам дело, что у меня есть? – А такое, что вы должны заплатить за квартиру. – Я не хотел трогать этих денег. Хорошо, я заплачу и сразу съеду, потому что не хочу оставаться у такого хозяина. – «Ну, Иван Иваныч, он вам заплатит», – многозначительно и чуть придурошно заявляет Варух Кузьмич; его вид при этом снова вызывает хихиканье.
(Почему-то в момент ухода квартального и хозяина я вижу дверь: проём, в котором они скрываются, порожек и сразу за ним площадку с уходящим вправо началом лестницы. Там тесно.)
Чартков закрыл ящичек в углу рамы, убрав туда таз; сел на крышку, положил ладони на колени, выпрямился и, закрывая эпизод, с расстановкой произносит свой комичный оксюморон: «Слава Богу, чёрт их унёс!»
Музыка. Чартков, объясняя устройство тайника, ложится спиной на средний выступ рамы и обползает её по часовой стрелке, отталкиваясь согнутыми в коленях ногами, попеременно закидывая руки назад – плывёт на спине. Это ядовитое блаженство, источаемое богатством – почти метафора: маленький человечек зависит от гигантской рамы, из которой на него свалилось мнимое счастье, на самом деле роковая беда. Попал на эту направляющую и движется по ней, словно примагниченный. Ползунок. Персонаж казался игрушечным.
Торопливо выхватив из-за стоячего куска гигантской рамы швабру, студент принимается старательно осушать место падения таза и при этом рассуждает, на что ему пригодятся деньги. Сцена чётко делится на до и после поворота мыслей от «хватит на краски, холсты, квартиру, содержание, чай» к соблазнам шикарной жизни. Этот поворот происходит, когда вспыхивает воля к победе – «да я зашибу их всех!!», – причём актёр мощно отправляет швабру назад в кулису.
Словесный текст здесь переходит с точки зрения самого студента к наблюдению за ним со стороны. Упоминание 22-х лет и горячей молодости, в общем, не звучит как извинение; рассказчик отодвинулся от объекта наблюдения, отделился от него, сочувствие исчезло.
Чартков пошёл в загул: Редько присаживается на дрыну и рассказывает про портного, попутно несколькими касаниями показывая новую одежду, ощущение от неё; потом зацепляет передние копыта кровати локтями, взгромоздив её торец себе на закорки, и показывает, как Чартков с непонятной целью катается по Петербургу: чуть назад – потом вперёд и вправо-влево, и опять. В конце рассказа, когда уже упомянуты и ресторан (из которого художник является, опять же, с дрыной за плечами, причём – мелкие теперь – топтания-шатания кажутся последствием шампанского), и попавшийся на улице профессор, исполнитель ставит дрыну справа, обозначая этим новую, шикарную квартиру Чарткова на Невском. Отойдя от неё налево, персонаж обретает там издательство, в котором договаривается о рекламе; потом так и сяк присаживается на дрыну, вертится, цитируя заметку, так и этак драпируясь в пальто-халат – странный мотылёк, лукавый полуфантом, полушарлатан; потом рассказывает о действии печатной похвалы на глупого парня. Слова «тоже... очень понравились» Чартков произносит, лёжа на пузе, облокотясь на кровать. И снова студент валяется на кровати под музыку, но теперь его приводит в движение не досада, а блаженство; в кульминации выгибается, раскинув руки, опять плывёт в дружественной стихии.
Комментариев нет:
Отправить комментарий